У пиццерии в ряд стояли крутые иномарки: новейший круглый «пассат», глазастый «мерседес», еще парочка «мерсов» попроще, «тойота», «джип»... Стае пристроил с края свои старенькие «Жигули» и безропотно отстегнул подошедшему мужику две десятки.
— На час, — предупредил тот. — Потом доплатите.
Швейцар открыл дверь, посмотрел с ожиданием. Люба отвернулась, спиной почувствовав, что, доставая из кармана очередную денежную купюру, Стае начинает заводиться. Оказавшись в зале, примирительно тронула его за локоть:
— Успокойся.
— С какой стати тебя на красивую жизнь потянуло? — буркнул он.
— А знаешь, здесь не так уж страшно.
— Страшно? Почему должно быть страшно?
— С детства боялась больших денег.
Она села за столик напротив Стаса. Здесь, на первом этаже, народу было немного. Публика в основном расположилась наверху, в небольших отгороженных кабинках. Там было гораздо уютнее.
Еда оказалась вкусной, запивая ее холодным полусладким шампанским, Люба разулыбалась и уже ни на что не стала обращать внимания — ни на людей, то и дело спускающихся по лестнице, рядом с которой стоял их столик, ни на кислую физиономию своего спутника.
— Знаешь, я, оказывается, пропустила так много интересного в жизни! Все время был страх шагнуть за пределы того круга, в котором жили родители. Я имею в виду свою мать. А жизнь ее в общем-то была скучна и неинтересна. И я все время только училась, училась, училась... А потом Олег. Ему была выгодна именно такая жена: зарабатывает деньги, ведет хозяйство, готовит, обстирывает и не задает лишних вопросов. А ведь он мог убить Михаила Стрельцова, — неожиданно закончила она. — Потому что в тот вечер он пришел со дня рождения своей дочери очень поздно. И совершенно трезвым. И на руках у него были перчатки. Нет, не нитяные. Обычные кожаные перчатки. Я еще спросила: «Все прошло хорошо?» А он ответил: «Все странным образом устроилось. Как это, оказывается, просто: нет человека, нет проблемы. А я-то голову ломал, где взять денег». И еще потом он говорил, что заметил, что за ним последнее время кто-то следит. Я тогда думала, что Ромео. Но сейчас думаю, это мог быть и другой человек, которого Ромео тоже засек. И написал мне: «Ваш муж все равно человек конченый». Я теперь понимаю, что он-то как раз все про Олега знал.
Люба была уверена, что Стае слушает ее очень внимательно. Поэтому удивилась рассеянному вопросу:
— Прости, ты что-то сказала? -
— Я? Сказала? Да я полчаса уже без умолку говорю!
Люба проследила за взглядом Стаса. Стае смотрел вверх, наблюдал за шумной и веселой компанией подвыпивших мужчин и женщин за столиком на шестерых. Особенно выделялась яркая рыжая девица. Смеется громко, рот — большой, ярко накрашенный помадой алого цвета. Фигура не модная, то есть не высокая и не худая, но очень пропорциональная. Хорошие формы, как говорят. Стае смотрел именно на нее.
— Ты что-то сказала? — повторил он.
— Тебе нравятся рыжие женщины? Ах, да! ' Твоя звезда Альтаир была рыженькой и в веснушках. А вкусы с годами не меняются! — съязвила Люба.
В это время рыжая женщина стала спускаться вниз, держа в руках пачку сигарет. На середине лестницы покачнулась, шедший следом мужчина обхватил ее за талию:
— Ну-ну, Элечка, баиньки еще рановато. Стае напрягся и начал подниматься из-за стола. Рыжая заметила его маневр, стоя на последней ступеньке.
— Где бы ни встретиться... — хихикнула она. — Привет!
— Добрый вечер. И до свидания.
— О, мой бывший в своем репертуаре! Трезвый и курить до сих пор не научился. С-стасик, давай поцелуемся за встречу.
Ее кавалер, словно изготовившийся к атаке бык, нагнул большую лысеющую голову:
— Ты кто, мужик? Проблем захотелось?
__ Да он же мент! — рассмеялась рыжая. —
Пойдем, Эрик, не связывайся. К тому же это мой бывший муж.
__ И мент. Ну, ты даешь, Элька! Мужик, давай к нам за столик. Со своей бабой.
— Ах, он с же-енщиной! — протянула Эльвира. —' Ну-ка, ну-ка, Стасик, и это все, на что ты способен? На эту летучую моль? Тьфу. Белую мышь? Опять что-то напутала. Я чувствую себя оскорбленной.
— Благодарю, я сыт и ухожу, — сказал Стае и, оставив на столике деньги, решительно дернул Любу за руку: — Идем.
Ей же почему-то по-прежнему было весело. Люба не обиделась на слова пьяной Эльвиры. Ей показалось, что та до сих пор жалеет и о разводе, и о своей несдержанности, и о мужчине, с которым была когда-то настоящая любовь.
— Сама виновата, — начал ругаться на улице Стае. — Красивой жизни захотелось. А я говорил, что нечего здесь делать. И вот — на тебе.
— Она не виновата.
— Кто?
— Эльвира.
— Да я про тебя говорю, дура! Чихал я на свою бывшую жену! Думаешь, я ничего не знаю о ее жизни? Осела в каком-то подпольном борделе. А куда еще податься женщине, которая хочет. красивой жизни и не хочет детей? Ну, что довольна прогулкой?
— Стасик, — вдруг улыбнулась Люба. И добавила: — Мило.
Вот этого не смей, — вдруг зло прошипел он.
Люба так и не поняла: не сметь называть его Стасиком или не сметь передразнивать? Она испуганно замолчала и полезла в машину.
