Будь он другим человеком, это прозвучало бы как издевательство. Так третьеклассники про тех, кто им нравится, говорят, разве нет? Но в его голосе слышна нотка гордости, которую невозможно не заметить. Я, конечно, считаю его призом, но, похоже, и он видит во мне то же самое. Это сложно уложить в голове – не потому, что Блейк настолько удачная добыча (посмотрите в словаре «завидный жених», и вы там буквально увидите его лицо), но и потому, что вся моя личная жизнь в Нью-Йорке очень долго выглядела так: мужики один за другим бьют меня ногами, хотя я уже давно упала и лежу. Быть в этом городе одной – все равно что неудачно сыграть в бинго, и я закрыла уже слишком много клеточек, чтобы игра меня развлекала: меня бросали; я переживала ужины, заканчивавшиеся в полном молчании после того, как выяснялось, что наши политические взгляды совершенно не совпадают; я четыре недели радовалась, что встречаюсь с вроде бы порядочным парнем – пока не получила на Фейсбуке злобное сообщение в личку от его девушки; у меня случались свидания, опасно похожие на то, что многие назвали бы сексуальным насилием.
Я не считаю, что то, что у меня с Блейком, идеально. Я не слепая, я вижу, как мы напряжены в разговорах, что скорее всего осложняет тот факт, что я не могу честно говорить с ним об основных обстоятельствах своей жизни. Когда я с ним, у меня странное ощущение: я как будто играю в кино про то, как встречаются взрослые люди. Ну, в смысле, у него ремень всегда подходит к обуви. У него дизайнерская барная тележка, безупречные белые простыни без подозрительных пятен, у него запасные махровые халаты просто так лежат в шкафах, словно по его квартире перед моим приходом прошелся реквизитор. Вот и сейчас, на Бруклинском мосту, мы как будто пытаемся вспомнить реплики из сценария: «Я тебе нравлюсь в смысле нравлюсь».
Блейк пока не любовь всей моей жизни – для этого еще слишком рано, – но, возможно, когда-то ею станет. Я могу себе это представить. Наши зарождающиеся отношения похожи на долгожданный выход на твердую землю после многих лет сражений с волнами у скал. Он понятный. Он – это выход. И есть еще тысяча причин, чтобы он нравился: его старомодное обаяние, его спокойная уверенность в себе, его врожденное умение сделать так, что чувствуешь себя особенной. И я тоже хочу ему нравиться.
– Расскажи мне про свои часы, – говорю я, проводя большим пальцем по тяжелому золотому браслету.
Он отпускает мою руку и поднимает запястье перед собой. Золото резко блестит в угасающих солнечных лучах.
– Они принадлежали моему отцу, – говорит он.
Он снова крепко берет меня за руку и сжимает ее. Кажется, он хочет сказать что-то еще, но молчит.
– Они роскошные. Винтажные? – спрашиваю я.
– Двадцать, может, двадцать пять лет. – Он мнется. – Отец умер, когда мне было четырнадцать. Он собирал часы. Эти мне достались в наследство.
– Так и родилась идея Bond and Time?
Он кивает. Я стискиваю его руку.
– Я хотел создать что-то, чем он бы гордился, да.
– Это прекрасно. Уверена, он очень тобой гордится.
Я понимаю, что все это не имеет ко мне отношения, но у меня все равно сжимается горло. Я хочу сказать что-то правильное – на этот раз не только потому, что поставила на Блейка, но потому, что сочувствую ему. Потеряй я папу, меня бы это раздавило.
– Знаешь, трудно, когда лишаешься отца в таком возрасте, – продолжает Блейк. – Я бы о стольком хотел с ним поговорить – я бы о стольком с ним поговорил, если бы был постарше.
– Расскажи мне о нем, – прошу я. – Ну, если хочешь, конечно. Если тебе не трудно.
К счастью, Блейк открывается. Он так ярко описывает отца, что я его вижу: его загорелую, в морщинках от лежания летом на пляже Кейпа кожу; его дурацкую привычку вышивать монограмму на всех своих свитерах; то, как он называл свой любимый деликатес в родных местах, «чауда с ракушками», а не «чаудер». Блейк говорит, что отец никогда не болел; он прекрасно себя чувствовал до того дня, когда с ним случился сердечный приступ. Я не могу не думать о своем папе. Он тоже говорит «чауда» – это мэнский говор, не бостонский, но похоже.
Блейк вскидывает голову, глядя на силуэт Манхэттена, близкий, как никогда. Я не вижу его лица. Когда он снова поворачивается ко мне, то смотрит мне прямо в глаза.
– Спасибо, что выслушала, – говорит он. – Правда.
Он плавно меняет тему разговора, и к тому времени, как мы ступаем на бетон Манхэттена, мы успели обсудить уже все, начиная от того, насколько чаудер в Новой Англии лучше, чем на Манхэттене, и заканчивая тем, как Хелен вдохновила меня на собственное дело, почти так же, как Блейка вдохновил отец.
А потом, среди мчащихся желтых такси и плывущих в воздухе запахов от халяльных прилавков, Блейк прижимает меня к себе и целует. Мне нравится, как мы совмещаемся: уверенный нажим его руки на мой крестец словно распускает напряжение у меня в груди. Неловкость, которую я чувствовала позавчера у него в квартире, исчезла.
– Поехали ко мне? – спрашивает он.
