– Мне очень! Очень! Очень! Очень понравился фильм и, самое главное, ты, Галя, – краснея и прижимая руки к груди, рассказывал Саша. – Знаешь… – вдруг сказал Русаков, – я ведь с тобой учился вместе…
– Знаю, – рассмеялась Галина.
– Но после фильма я понял, что я тебя не знал! – задыхаясь от волнения, продолжил Саша. – Как будто в первый раз тебя увидел… первый раз в жизни!
– Саша! – изумилась Галина. – Что с тобой? Ты красный, как рак!
– Я, кажется, влюбился в тебя, – пробормотал Русаков и побежал по коридору, едва не сбив с ног бывшую премьершу.
Наконец Галина выбежала на сцену.
– Лактионова, что с вами? – спросил Арсеньев, сидевший за режиссерским столиком в партере. – Вы больны?
– Нет, – справившись с собою и пряча букетик за спиною, ответила Галина. – Я здорова, все нормально, Михаил Георгиевич.
– Продолжим, – распорядился главный режиссер. – Теперь проверим мизансцену со входом Лизы, раз товарищ Лактионова почтила нас своим присутствием.
Галина украдкой взглянула в кулису. Там стояла Елена Никандровна, ладонью прикрывая грудь.
– Главное забыла сказать! – громко зашептала она, поймав взгляд Галины. – Не верьте вы этим россказням про любовь! Нет ее совсем, любви этой! Поверьте мне!
У студентов была отдельная гримерка – узкое пространство в подвале театра, хранилище отслуживших свой срок костюмов и реквизита. Галина смывала грим громадным куском банного мыла над жестяным рукомойником.
– Куда? – услышала она возмущенный голос Таисии. – Куда? Тебе чего здесь надо?
– Галю, – ответил ей Саша Русаков.
– Подожди! – властно приказала Таисия. – Видишь, девушки переодеваются! – Ты с ним поосторожнее! – предупредила она, подходя к торопливо одевающейся Галине.
– Почему? – насторожилась подруга.
– Больно красивый! – поморщилась Таисия. – Такие больше себя любят.
– Ты-то откуда знаешь? – рассмеялась Галина. – Ты говоришь, как Елена Никандровна… Как будто тебе сто лет!
– Ой, Галька! – по-старушечьи вздохнула Таисия. – Гляди! Я предупредила! – Оглянувшись, она выдала последний аргумент: – Он раньше с Сазонтьевой крутил любовь. А после Сазонтьевой с Сударушкиной…
– Я с ним ничего «крутить» не собираюсь! Поняла? – успокоила и себя, и подругу Галина.
– Гляди! – пророчески повторила Таисия.
Стараясь казаться неприступной и равнодушной, Галина вышла в коридор.
– Домой? – спросил дожидавшийся ее Русаков.
– А что? – неприступно спросила Галина.
– Я провожу? – попросил Русаков.
Галина пожала плечами:
– Как хочешь… мне недалеко.
Они вышли из театра.
Город был пуст. Граждане в те времена ложились рано, с тем, чтобы встать еще до рассвета – опоздание на работу грозило большими неприятностями, вплоть до уголовного преследования, ресторанов было мало, как и денег для их посещения, собак никто не держал по тем же финансовым причинам, потому в столь поздний час на улице можно было встретить только идущих в ночную смену на заводы, работников органов внутренних дел и совсем уж деклассированных элементов, типа возвращавшихся после спектаклей актеров.
Свернули на темные бульвары.
– Безобразие! – возмутилась Галина. – Неделю света нет!
– Я три раза твое кино смотрел, – признался Саша. – Из зала выходил и сразу же в кассу… снова билет покупать.
Он вынул из кармана широченных брюк мятую пачку папирос, засунул в нее пальцы… но пачка была пуста.
– Красивая ты… на экране, – продолжил он. – Сил нету смотреть!
– В жизни хуже? – кокетливо спросила Галина.
– Нет! – покраснел Русаков. – В жизни ты… другая!
– Фотогения, – понимающе ответила Галина.
– Чего? – насторожился Саша.
– Когда тебя берут сниматься, то в первую очередь смотрят твою фотогению… То есть как ты будешь смотреться на экране… – пояснила Галя, – потому что в жизни ты можешь быть писаной красавицей, а на экране дурнушкой… и наоборот!
– А у меня это есть… – Русаков забыл слово.
– Фотогения, – подсказала ему Галя.
– Как ты думаешь? – и Саша остановился в ожидании ответа.
Галина всмотрелась в него и честно призналась:
– Темно! Ничего не видно! Завтра днем посмотрю.
– Товарищ! – обратился Русаков к проходившему мимо мрачному работяге с деревянной сумкой на плече. – Закурить не найдется?
– В лавке хорошие, – огрызнулся работяга.
– Так закрыты лавки, товарищ, – не отставал хотевший курить Русаков.
– Утром откроются, – пошел дальше работяга.
– Жмот, – ругнулся Русаков вслед прижимистому курильщику.
Они дошли до единственного работающего фонаря на бульваре.
– Присядем? – предложил Саша. – Тепло!
– Сядем, – согласилась Галина. – Но ненадолго, завтра рано вставать.
Они сели на изрезанную сердцами и именами возлюбленных скамейку.
– Завтра распределение ролей! – мучаясь от отсутствия курева, напомнил Русаков. – Ромео наверняка Панкратову отдадут… а какой он Ромео? У него лицо плоское, деревенское! Рост небольшой и ноги с выворотом! Я всю жизнь мечтал Ромео сыграть, – продолжил жаловаться Саша. – На первом курсе тайком от всех роль выучил! Фехтованием занимался! Посмотри на меня! – вдруг попросил он. – Посмотри! Похож я на Ромео? Послушай!
Он вскочил со скамейки, вышел на середину аллеи и, воздев руки в мощном жесте, продекламировал:
