– Вот еще! – возмущалась она. – Не оставим мы тебя одну в таком настроении! А злоба, Галька, это от зависти! Посуди сама… в театре никто в кино не снимался, а ты еще в училище главную роль сыграла, Джульетту репетируешь, Глафиру в «Волках и овцах» играешь, у Арсеньева на хорошем счету, конечно, всем завидно! А как же иначе? – задыхаясь от быстрой ходьбы, тараторила Таисия. – Но они, Галечка, актеры, завидуют по-хорошему! Они на самом деле радуются твоим успехам… а-а-ах! – вдруг вскрикнула она.
– Что с тобой? – отвлеклась от своих мыслей Галина.
– Каблук сломала! – в отчаянии поведала Таисия.
Каблук – это было серьезно… В те нищенские времена, когда обувь купить было невозможно, непостижимым путем доставшаяся пара туфель носилась до состояния полного распада, а если таковой не наступал, то туфли передавались по наследству или же дарились ближайшей подруге, и по той же «дефицитной» причине и во времена Гражданской войны, и в период наступивших репрессий перед расстрелом у приговоренных в первую очередь требовали снять сапоги. Потому каблук – это было серьезно.
– Как же ты так? – укоризненно спросила Галина, помогая подруге добраться до гранитной тумбы у дворовой арки.
– Как-как! Оступилась! Вон… – Таисия гневно кивнула на тротуар, – яма на яме! Тут сам черт ногу сломит! Жалко, Пашку прогнали, он бы заколотил, – пожалела она, печально разглядывая каблук с торчащим из него гвоздями. – Как же я в гости пойду? – окончательно расстроилась она.
– Возьми мои, – великодушно предложила Галина.
– А ты? – обеспокоилась Таисия.
– Я как-нибудь доковыляю, – успокоила подругу Галя. – Дом-то рядом.
– Я должна тебя проводить до самых дверей! – напомнила Таисия. – Так что бери свои туфли обратно! – она прервала обувной обмен – Галька! – вдруг попросила Таисия. – Пошли со мной! Там летчики будут! Развеешься! Ну, пошли, ну, пожалуйста! Герой Советского Союза Костецкий будет… – привела Таисия главный аргумент.
– Мне сейчас только героев не хватает, – усмехнулась Галя. – И потом у нас туфли одни. Так что шагай, товарищ Таисия, ты одна к Герою Советского Союза, полярному соколу, товарищу Костецкому! Выпей там горького вина за помин души бывшей актрисы Театра имени Ленинского комсомола, бывшей комсомолки Галины Лактионовой!
Галина надела Тасины сломанные туфли, встала и спросила:
– Кстати, а как правильно называются жительницы города Самара: самарчанки, самарки или самаритянки?
– Что ты такое говоришь? – расстроилась Таисия. – Ни в какую Самару ты не поедешь, и никакая ты не бывшая и бывшей никогда не будешь!
– Да? – удивилась Галина. – Это почему?
– Потому что ты красивая, Галька… и талантливая! Очень талантливая! Слишком талантливая даже для Москвы, а уж для Самары … – она махнула рукой.
– Ты в Самаре была? – поинтересовалась Галина.
– Нет, – честно ответила Таисия.
– А говоришь, – укорила ее Галина.
– А ты была? – язвительно прищурилась Таисия.
– Мне рассказывали, – уклончиво ответила Галя. – Ладно, Таська, ты тоже и красивая, и талантливая, – обняв подругу, примирительно говорила Галя. – Все у тебя будет хорошо… герои у тебя есть, а успех придет!
– Знаю я все насчет моей красоты и талантов, – усмехнулась Таисия. – Пошли к Герою Советского Союза! – вновь попросила она.
– Нет, Таська! Иди одна, – твердо ответила Галя.
Дверь открыл сам, тогда уже легендарный, долетевший до Америки, летчик-полярник Костецкий. Был он навеселе, в распахнутой форменной тужурке летчика гражданской авиации, со Звездой Героя на ней.
– Вы к кому, девчата? – игриво спросил он.
Девушки не успели ответить. Из-за спины Костецкого вынырнул еще один молодой, розовощекий летчик, только, в отличие от Костецкого, он был в военной гимнастерке с орденом Боевого Красного Знамени на груди.
– Это ко мне, – радостно пояснил он, – знакомься, Валера! Мои хорошие знакомые! Актрисы театра Таисия и… ой! Я узнал вас! – крикнул он, протягивая руку к Галине. – Вы «Девушка с характером»!
– Галя Лактионова, – помогла юноше Галина.
– Конечно!.. Я вас узнал… конечно! Как вас не узнать! – покраснел от смущения молоденький летчик. – Я просто забыл, как вас зовут. А так я узнал! Я вас в кино видел… смотрел, вернее… – совсем запутался летчик.
– Опозорился ты, Сереженька, на веки вечные! Сам обмишурился и весь воздушный флот СССР опозорил! – пришел к нему на помощь Костецкий. – Придется, душа моя, мне за тебя отдуваться! Ну да ничего, не впервой!
Костецкий был радушен и снисходителен, как все известные, обласканные властью люди того времени.
– Проходите, товарищи! – пригласил он широким жестом Галину и Таисию. – Разрешите принять? – он взял из рук Галины ее вязанную тетушками кофту.
В огромной прихожей не было ничего из мебели, даже вешалки. Одежда висела на гвоздях, вбитых в стену. Костецкий взял с табурета молоток, здоровенный гвоздь, вбил его в стену и пояснил:
– Я вчера только въехал, до этого в летчицком общежитии в Лианозове жил. Квартира – комнат двадцать, наверное! Здоровущая! Я их все еще и не обошел!
Он принял и повесил кофточку Таисии.
– Вы уж извините, мебелью пока не разжился, – извинительно развел он руками.
