Я уже спокоен и снисходителен, и только твердо повторяю себе: «Вот так вот! вот так! И всегда буду побеждать, совершая невозможное! Запомните это!.. запомни, главным образом, ты сам! Впрочем — это, самое главное, что есть в жизни, ты вряд ли забудешь... Хотя порой забывают и главное... Бедный Сеня! Как он расстроился, когда дядя-дипломат, обещанный давно, так и не появился... Что, в сущности, нужно моему другу? Полный алогизм. Лишь я все пронзительно вижу, все могу!»
Я выхожу на Невский, небрежно иду, словно Данте, побывавший в аду и не утративший лоска. Да, у покосившегося домика, куда удалилась моя красавица, изрядно пованивало... видимо, какая-то свалка, скрытая манящей полутьмой. Я усмехаюсь: и время всего лишь пол-одиннадцатого — у родителей моих даже грамма волнения нет, даже раньше обычного приду — вот парадокс! Впрочем — жизнь полна парадоксами! — слегка устало думаю я.
Круг моих знакомых в этой сфере постепенно расширялся — действительно, если захочешь, всюду можно пробиться, главное — твердо решать, где пробиваться! И в этом мире оказались люди, которые были недовольны, хотели что-то изменить в своей жизни, или просто ни за кого не могли зацепиться — а тут я! Шансы всегда есть — не надо только мыслить логически: если все разложить по полкам, тебе точно не останется ничего.
Выплывает какая-то весьма резкая Таня по кличке «Ротатая» — вроде бы хулиганка, из какой-то полуразрушенной квартиры на абсолютно хламной Синопской набережной — но на память от нее у меня почему-то остался подписной том Алексея Толстого, который я взял у нее почитать — а жизнь развела. Таня эта весьма легко раздевалась до пояса, позволяя терзать свою веснушчатую грудь, но и только...
Потом была большая, красивая, но слегка рыхлая Нина, с которой мы даже вместе встречали далекий пятьдесят седьмой год — познакомились с ней на танцах в Мраморном, и как-то оба выпав из тех компаний, куда горячо стремились — выпав по причине нашей некачественности, с трудом притулились в какой-то промежуточной компании, где нас фактически не знали (знакомые знакомых), и где встретили нас довольно равнодушно. Но нам уже это было неважно: главная радость — в Новый год не на улице — и на столе салат «оливье», и все, что положено, и мы в тепле. С каким волнением тогда относились к встрече праздников! Звонишь, звонишь, вроде, все железно, и вдруг все шатается, расплывается: то ли действительно — родители остаются, то ли просто тебя не хотят приглашать. Господи, да кто ж ты такой, если тебя никто не хочет видеть, если ты всем только мешаешь? Более сильные тревоги, чем были тогда, трудно себе представить.
И с Ниной нас соединило именно это: зацепиться хоть где-то, может, когда нас двое, мы представляем больший интерес?!
Салат, и вино, и свечи... потом укладывание — важная проблема... а тут еще незапланированные гости! Но явного недовольства нам никто не высказывал, квартира была большая, богатая, комнат много. Мы оказались на диване прямо перед праздничным столом. Свет погас. За очень редкими исключениями, в те годы после таких праздников спать укладывались в полной парадной одежде — самой раздеться, или даже хотя бы расстегнуть молнии на румынках считалось предосудительным. Все приходилось делать в суровой борьбе. Если после четырех часов изнурительной, стиснутой, с горячими шепотами, борьбы удавалось расстегнуть молнию на ботике — это считалось колоссальным успехом. Да, меняются времена. Лицо и уши горели — главным образом, от натертости о ее праздничное толстое платье, потом вдруг в щеку вонзилась булавка, забытая рассеянной портнихой. Где-то во тьме, кажется, в этой же комнате, ныл мой приятель Игорь Наумов: «Ну Лида... Ну Ли-и-ида!» Но встали мы все бодрые и довольные — Новый год был встречен, как положено, не хуже людей. Больше о Нине не помню ничего.
Но любое рвение не остается бесследным — и в блужданиях моих (сколько лиц промелькнуло!), образовалась вроде бы даже любовь... имя ее не назову. Я приходил к ней на Четвертую Советскую, поднимался, звонил. Открывал всегда ее отец, огромный, но какой-то горбатый, страшно растрепанный, но явно интеллигентный. Он отрывисто указывал головой вбок, я входил в ее комнату, мы молча кидались друг на друга, падали на диван, яростно, но тихо возились. Мы уже дошли почти до отчаяния: разрешалось молчаливо все — но ничего не получалось! Разгоряченные, с натертыми лицами, мы поднимались, разбирались с трудом с одеждой... Помню ее слегка сплюснутое лицо, шершавую, горько пахнущую кожу... белые, чернеющие к корню, колючие волосы. Вслух обсуждать нашу задачу мы не решались, мы уже смирились, что так и будет.
