Ну, естественно, и прочие широко задействованные дела уверенно разрастались. Красновские — и уже не красновские, а мои знакомые, снова и снова вели меня в какие-то гости. И вот — всего с какого-то десятитысячного раза — колоссальный успех: после глухих переговоров в коридоре все уходят, а я остаюсь. Остаюсь! Входит хозяйка Роза, татарка, слегка почему-то мрачновато смотрит на меня. «Мамочке звони!» — закуривая, грозно приказывает она. Я лечу в коммунальный коридор, срываю трубку, и абсолютно блистательно что-то рассказываю моей маме — полный порядок!
Роза молча рассматривает меня, уже лежа. Дикие косые глаза, кудри по плечам, гладкие ноги верховой наездницы. И — сладостный провал. Почему было столько трудностей и страхов? Оказывается — каждая часть тела, каждая клеточка все уже знает, что надо ей!
Утром я слегка уже снисходительно говорю Розе: «Ну что... послезавтра зайти?»
— Не надо заходить! — свирепо говорит Роза. — Ты мне не понравился — слишком грубый!
Я — «слишком грубый»?! Да для меня, вчерашнего пай-мальчика, лучшего комплимента просто не найти!
Потом я являюсь в школу, и вижу, как все неуловимо изменились... Я вдруг не могу оторвать взгляда от Иры Роговой, кушающей яблоко... как блестят и двигаются губы, тускло поблескивает, шевелится язык. И ей уже объяснять ничего не надо — она смущается и резко отворачивается...
Должен отметить, что никуда я не «пал», напротив — десятый класс — год наибольшего взлета моей жизни: золотая медаль.
А в классе появилась новая ученица — Ира Немилова (говорят, завучиха взяла свою племянницу, чтобы тянуть на медаль...) — высокая, четкая, веснушчатая, гибкая — как плавно она изгибается, обходя углы парт, как бы рассеянно уклоняясь от корявых протянутых рук школьных хулиганов, как бы не замечая их, устремляясь с загадочной улыбкой куда-то далеко...
Помню, как угнетало меня ощущение темной бездны, которая окружает маленький островок твоей жизни. В девять лет я попал со знакомым рыбаком, другом отца, в ночную Ладогу — и как-то на всю жизнь оцепенел от той бескрайней тьмы, что открылась передо мною — тьмы, в которой ничего нет. Тьма эта переходила в бескрайнюю тьму неба, а та, в свою очередь, — переходила во что?
С тех пор этот страх не уходил из души... но и должен ли он уходить? Тот, кто не помнит о тьме — ценит ли по-настоящему свет? Днем этот гнетущий страх удавалось вытеснить, забыть — но ночью, особенно в тяжелые, гнетущие часы!.. Такими ночами я сидел в постели — и даже знакомые двери в конце комнаты смотрели таинственно и враждебно... они притворялись дверьми, а на самом-то деле — кто они? Особенно страшно делалось тогда, когда было ясно, что и в дневной-то жизни ничего радостного тебя не ждет, что вся дневная жизнь — страдания и обман, а истина — лишь вот эта тьма, которая спокойно ждет того момента, когда она поглотит тебя!
...Ты проболел месяц, и за это время все забыли о тебе — и так-то ты никому особенно не был нужен, а сейчас тебя просто нет, ты исчез, ты забыл те манеры и речи, которые нужны, чтобы тебя приняли за своего — теперь тебе своим уже не быть, теперь твое появление среди людей будет встречено в лучшем случае равнодушием, а то и со слегка презрительным изумлением... а это еще кто такой пришел и что-то говорит? Чтобы быть среди людей, надо все время что-то делать и говорить, быть видимым — а я выпал, отстал — наверное, навсегда. И там все плохо, а здесь — ужасно. Единственное, что реально — эта равнодушная темнота — и все, хватит юлить, прятаться под одеяло: наберись хотя бы смелости посмотреть на нее, почувствовать... но она страшна тем, что ее невозможно понять, она гораздо глубже наших мыслей и ощущений... Ведь где-то там, в ледяной страшной дали, должна же быть последняя планета, она висит на краю невообразимой тьмы, но если мыслью, самой быстрой стрелой, пролететь и эту тьму — должен же быть у нее край? А что за краем? До чего это страшно!.. И там страшно, и тут — оказаться завтра среди хулиганов, которые только издевательствами ответят тебе, если ты расскажешь им про страх перед бесконечностью! Где страшнее? И там, и там!
Тяжелые вздохи в ночи... потом погружение во тьму, неспособность больше бороться с ней своим вытаращенным, измученным взглядом... погружение во тьму — и мое внезапное как бы появление в нашем переулке, светлом и чистом, но почему-то абсолютно пустом... ощущение кошмара, ужаса вовсе и не прошло, но почему-то даже усилилось. Я иду по гулкому переулку... что приводит меня в такой ужас? Я медленно, в предчувствии страшного, поднимаю голову: по синему, яркому небу несутся празднично-белые, но абсолютно квадратные облака! Абсолютно одинаковые, в почти шахматном порядке. Что произошло?!
