Я, как зачарованный, последовал за этими пифиями, принявшими — видимо, для конспирации — столь жалкий и оборванный вид. В дальнем углу, возле ларька «Союзпечати» клубилась совсем другая толпа, презирающая пьяниц и предпочитающая в эти волнительные дни иное опьянение: опьянение газетами.
Старухи с презрением шли мимо — на хрена им эти газеты, какая разница, что там пишут? — но вдруг на мгновение задержались и устремили взгляды туда. В чистой очереди, в числе первых стояла пышная — пышная сама по себе, и пышно одетая — дама, — как ни странно, мать Боба, совершенно, в отличие от многих, не ценившая его и даже презиравшая, хоть и вынужденная жить с ним вместе... да, не признают у нас пророка в своем отечестве, да!
— Ну что, Порфирьевна — что там про Борьку слыхать?! — с ехидцей проговорила одна из старух.
Мать оскорбленно откинула голову: эти спившиеся ведьмы специально пытаются ее опозорить в глазах интеллигентных людей — но она не из таких, она себя в обиду не даст, если понадобится, морды разобьет всем тем, кто бросает тень на ее интеллигентность!
— Бандит и есть бандит, — высокомерно ответила она. — Ему дадут, ему хорошо дадут!
Она с достоинством огляделась вокруг: да, я мать, но принципы мне важней!
— Так, так... — усмехнулись умудренные знанием старухи, и последовали дальше.
Прошу прощения за то, что история эта развивается скачкообразно — но, к счастью для себя, я бывал в сферах, о которых сейчас рассказываю, не так уж регулярно, во всяком случае — не беспрерывно. Конечно, если бы я ходил туда ежедневно, я бы более досконально изучил эту жизнь — но, изучая ее ежедневно, я бы не имел уже сил о ней рассказать. В этом и состоит азартная — на грани гибели — писательская игра, непонятная никакой другой профессии. Дилемма эта неразрешима, и только тот, кто непостижимо умудряется совместить несовместимое, становится писателем. Обе опасности для него смертельны: погрязнешь с головой — ничего уже не напишешь, не погрязнешь — не напишешь тоже. Впавшие как в ту, так и в другую крайность — бесплодны. Только гениальный
Однако, в тот день, когда рассказ этот сделал очередной скачок, столь тонкие мысли вряд ли приходили в мою чугунную голову. Я шел по сухому, корявому, пыльному асфальту, ощущая примерно такое же покрытие и у себя во рту. Да, — с тоской озирался я, — что-то жизнь не становится с годами прекрасней, а становится, пожалуй что, тяжелее и безобразней. Ну ладно — убрали алкоголь, но чем же утолять нестерпимую жажду — ни лимонада, ни пепси, ни кваса... как-то это не волнует их! Во всех магазинах, что я терпеливо обошел, из жидкостей был лишь уксус — но утолять жажду уксусом как-то не хотелось — Иисус Христос на кресте утолил свою жажду уксусом, и на этом закончил свое существование в образе человеческом — но я-то не Христос!
В отчаянии брел я, и вдруг услышал сзади нахально-игривый знакомый тенорок:
— Ну, этот Феденька получит у меня маленькую соску...
Голос был знаком, но не вызвал почему-то ни радости, ни желания обернуться... голос был знакомый, но интонация какая-то новая, торжествующая! Что же, интересно, изменилось в воздухе? Я все-таки обернулся: догоняя меня, но двигаясь уверенно и неторопливо, шел... Боб во главе своей лихой команды. Да — слухи о чудесном его спасении не были ложными... но что же случилось еще — ну выпустили, ну и что, мало ли кого выпускают? Но они шли явно торжествуя, явно победившие, уничтожившие преграды... Шагнув чуть в сторону с их дороги, я стоял с безразлично-скучающим видом и вдруг
Все ясно!
Значит, мифы о происшедшем где-то на высоком уровне смыкании властей с непокорным Бобом оказались реальностью!.. Ну и правильно — с кем же смыкаться, как не с тем, кто до этого жить не давал, а теперь — помогает! Большая победа!
Результаты этого блестящего соглашения все наблюдали приблизительно через час, когда, согласно новым постановлениям, начали давать алкоголь — Боб со своей командой регулировал толпу — двое стояли на ступеньках, двое у входа в магазин, и строго следили за тем, чтобы никто из очереди не мог пройти — при этом вполне открыто, с радостными громогласным прибаутками пропускали своих!
Один из них, юный стажер, сновал вдоль очереди, открыто подходя к некоторым, что-то предлагая, собирая деньги. Подошел и ко мне:
— Чего тебе?
