...Конечно, — думал я, — симпатичного мало в здании Высшей профсоюзной школы, величественно поднимающейся на пустыре среди безликих серых пятиэтажек. Своими как бы греческими аркадами она, видимо, должна была внушать мысль о какой-то высшей мудрости, царящей здесь — и непрерывно, вот уже десять лет, пристраивалась, разрасталась! Среди жителей зачуханного нашего района она была знаменита лишь тем, что в ней была встроена единственная в нашем районе парикмахерская, а также тем, что оттуда иногда выносили лотки с дефицитом — видимо, когда там был перебор, и могло стухнуть! Вообще, если вдуматься, в наше время сплошной демократизации сама идея эта выглядела дико — что значит: Высшая профсоюзная школа? Ведь ясно, по-моему, всем, что уж по крайней мере профсоюзные лидеры должны выдвигаться из глубоких масс, из самых непричесанных и непримиримых — а тут их не только причесывали — их явно
И мой друг, уже три года преподающий им эстетику, говорил о них с изумлением, как о каких-то марсианцах... вывели такую породу людей или отобрали? Перед экзаменом, как рассказывал он, они были готовы на все, главное в их характерах было — победа любой ценой! Все, включая женщин, предлагали любые свои дары — но как только экзамен был сдан, они тут же переставали здороваться, проходили, как мимо призрака — ты для них просто не существовал!.. Ну ясно — не первых же встречных, а именно таких отбирают, чтобы править! Тип этот достаточно был известен в народе, и достаточно ненавидим... и то, что к другу моему внезапно вдруг прилипло это клеймо, — вряд ли будет способствовать его популярности!
— Эй! Профсоюсс!
Но друг-то мой чем виноват?! Он-то, наоборот, преподает им эстетику и искусствоведение, поднимает, насколько это можно, их грубые души!
— Эй! Профсоюсс!
— Да, — сердце у меня колотилось — есть же типы! «Эй, профсоюсс!» Очень ему надо разбираться в тонкостях — все гады, нахлебники — и весь разговор!
Кого-то он мне напоминал... Неохота вспоминать неприятное — но оно было неотступным, навязчивым — и я вспомнил!
В нашем замусоренном новостройками дворе... не дворе, а огромном пространстве между домами-кораблями и магазином... тоже есть своя иерархия — к вершинам ее прорваться трудно, да и зачем, думал все время я, это нужно: делать карьеру во дворе? Но, даже проходя тут изредка, знал, тем не менее, местных знаменитостей. Среди них выделялся, несомненно, Боря-боец.
В разные эпохи, которые у нас внезапно сменяют одна другую, и облик Боба резко менялся. Неверно говорят, что пьяницы следуют лишь в одну сторону — опускаются, и все... это далеко не так. В этом я убедился, время от времени встречая Бориса в какой-то абсолютно новой, неожиданной ипостаси, и ошарашенно понимал: это не просто Боб изменился — пошла другая эпоха. С тех пор, как я живу в безобразном этом районе, таких эпох я заметил несколько. Может, в масштабе мира или страны эти повороты и не были заметны — но тут они меняли все в корне.
Но поскольку ничего другого здесь нет — поворот диктовался магазином, в основном, винным — ранее я даже и не догадывался, что он может так круто диктовать!
Первая эпоха — еще при прошлом лидере — все это время отлично помнят: когда вино всюду лилось рекой, когда пили, казалось, всюду и все — и в цеху, и в научной лаборатории, и в поездах — вся страна говорила заплетающимся языком. Естественно, что Боб с товарищами не отставал от прочих, а шел впереди. Был ли он уже тогда обладателем почетного прозвища — Боря-боец, выделялся ли из общей, не вяжущей лыка массы? Может быть, только большим буйством, большей степенью опьянения — огромный, фиолетово-одутловатый, в измазанной одежде, оглушительно орущий, всегда с кем-то ссорящийся — таким он был тогда. Но был ли он фигурой? Не могу сказать. Трудно быть вождем в неподвижном времени, трудно возглавить толпу, которая никуда не движется...
Так бы Боря и сгорел, размазался бы в этом квадрате жизни, расположенном между домами и магазином (больше он, кажется, нигде не бывал, даже и работал где-то тут же, если это можно назвать работой), — но обстановка резко изменилась.
