— Ты был совсем другим. Халид в последнее время очень изменился. Мальчиком он любил спорт, много читал, увлекался шахматами. В шахматы научил его играть я, но уже лет с четырнадцати он начал меня обыгрывать. Как и любой отец, я радовался этому. Религиозным он был с детства. Но сейчас зашел слишком далеко…
— Ты хочешь сказать, что он вступил в какую-то организацию или что-то в этом роде?
— Нет, но он заразился фанатизмом и даже говорить стал по-другому. От Ханади я знаю, что он перестал смотреть телевизор и от нее требует того же.
— Тут он прав, — засмеялся Ибрахим. — Наше телевидение хоть кого превратит в недоумка.
Желая, по-видимому, отвлечь меня от грустных мыслей, он продолжил:
— Знаешь дружище, это возраст, это пройдет. Ты удивишься, если узнаешь, что я, когда был таким, как Халид, не вылезал из мечети. Все время молился, по нескольку раз совершал омовение, если мне казалось, что я в чем-то допустил ошибку, и просил прощения у Аллаха за несовершенные грехи, за каждую греховную мысль, пришедшую мне в голову. Я плакал, вымаливая у Аллаха прощение, и давал обеты покаяться.
— Все мы прошли через это.
— Так чего же ты боишься за Халида? Он найдет свой путь. Извини меня за то, что я все время затрагиваю болезненные темы. Оставим их. Сейчас я скажу одну вещь, которая тебя удивит. Поверишь ли, но сад нашего деревенского дома не уступал этому красотой и ухоженностью. Отец мой не спускал садовникам ни малейших упущений.
— Я слышал, что это был не дом, а дворец.
— Преувеличение. Это был большой дом… но очень красивый.
И грустно добавил:
— Однако я никогда не знал в нем счастья.
— Даже ты?
— Что ты имеешь в виду? Да, даже я! Я не раз слышал твои рассказы о нищем детстве и, поверь мне, иногда завидовал тебе! Мне хотелось быть на твоем месте! Вообще хотелось быть другим человеком, не тем, кем был я.
— Неужели твое детство было до такой степени тяжелым?
Не обращая внимания на мой вопрос, Ибрахим продолжал:
— Я часто спрашиваю себя, какие случайные обстоятельства влияют на нас и формируют нас? Нужно ли было, чтобы я родился сыном богатого землевладельца? И нужно ли было, чтобы наш дом был полон книг, которые отец приобретал, переплетал, выводил на корешках свое имя золотыми буквами и никогда, не читал, предоставив это мне, когда я выучился читать? А если бы одно из этих обстоятельств отсутствовало? Жизнь моя с самого начала сложилась бы иначе? Я не научился бы смотреть на вещи критически? Почему я не наслаждался той жизнью, как наслаждался бы любой другой на моем месте?
По мере того как Ибрахим произносил свой монолог, голос его все более напрягался. Мне хотелось пошутить, сказать, что он мыслит «не научно», но я вовремя прикусил язык, заметив, как он потирает лоб рукой, уставившись глазами в одну точку, словно именно сейчас, в этом саду, надеется найти ответ на вопросы, мучившие его всю жизнь.
Он снова обернулся ко мне и повторил свой вопрос:
— Почему? Я пытаюсь вспомнить, когда начались мои терзания? Может быть, из-за матери? Из-за нее я страдал с детских лет, даже не понимая причины своих страданий. Как сейчас вижу ее в нашем большом деревенском доме. В нем много комнат, много мебели, картин, книг. Она в одиночестве бродит из комнаты в комнату, берет в руки то одно, то другое, ставит на место. Отдает приказания многочисленным слугам, но каким-то неуверенным, умоляющим голосом. Тут же эти приказания отменяет, говорит: «Если ты устал, не спеши, сделаешь позже, мир не перевернется.» Чуть ли не просит прощения за само свое существование. По утрам она занималась своим туалетом: румянила щеки, подводила сурьмой глаза, надевала выходное платье, драгоценности, но из дома не выходила. И ее редко кто-нибудь навещал. Она ходила по комнатам и вздыхала. Я никогда не слышал, чтобы отец называл ее по имени, он всегда обращался к ней «ханум»… Перед тем как выйти из дома, наклонялся к креслу, в котором она сидела, целовал ей руку и самым любезным тоном спрашивал: «Какие у ханум приказания?» Она лепетала в ответ: «Всего хорошего, бей»… Но я еще ребенком знал, что он постоянно ей изменяет. Мне было лет пять, когда я впервые увидел его в саду, в беседке лежащим с другой женщиной. Меня охватил неистовый гнев, я побежал в дом, хотел все рассказать матери, но, найдя ее в привычном кресле, в котором она утопала всем своим худеньким телом, рассеянно слушающей радио, испугался… почувствовал, как ни был мал, что могу ее убить, если скажу хоть слово о том, что видел. Она была хрупкая, как бабочка. Понимаешь?
— Моя мать умерла, когда я был совсем ребенком. Но я, конечно, понимаю, что мать…
