Ибрахим не дал мне договорить. — Нет, нет, — возразил он, — я имею в виду не любую мать! Не рассказывай мне, пожалуйста, об Эдипе, Фрейде и всей этой чепухе. Я страдал не от воображаемых комплексов, а от несправедливости. Точно так же я страдал позже, когда уже подрос, наблюдая, как отец и его люди грабят феллахов — обвешивают при приемке хлопка, при расчетах. В средней школе, когда я уже много читал и стал больше понимать, меня начали одолевать вопросы. Однажды я подумал, что конторщик ошибся, взвешивая хлопок и посчитав три кантара[21] за два с половиной. Я крикнул «Три!» Хмурый феллах молча стоявший у весов, наблюдая, как взвешивают его хлопок, повторил следом за мной: «Три, господин конторщик. Маленький бей прав!» Но отец, находившийся тут же, в сердцах накинулся на меня: «Что ты здесь толчешься в пыли? Немедленно домой!» А вскоре после этого случая отвез меня в Каир и поместил в школу-интернат.
Ибрахим умолк и тяжело дыша откинулся на спинку лавки, на которой мы сидели. Минуту спустя он сказал: «Прости, что я все время докучаю тебе своими разговорами, не знаю, что на меня напало!»
— Ты нисколько не докучаешь мне. Все дело в том, что я постоянно думаю о другом ребенке, образ которого преследует меня всю жизнь. Есть ли способ избавиться от него?
— Если бы я знал, — вздохнул Ибрахим.
Открыв дверь своей квартиры, я тут же встретился взглядом с Абд ан-Насером, который улыбался мне с цветной фотографии на стене. В руках я держал корреспонденцию, найденную в почтовом ящике: номера газеты, присылаемые из Каира, и многочисленные рекламные объявления. Рассортировав газеты, я не нашел среди них номера за четверг с еженедельной колонкой Манар и положил новую стопку поверх старой на письменный стол.
Уселся за стол и стал дозваниваться в Каир. Сердце заколотилось, как всегда, когда я набираю номер, глядя на фотографию Халида и Ханади, стоящую в рамке на столе. Дозванивался долго. Прерывистый гудок раздавался еще до того, как я набирал последнюю цифру. Или, когда номер был уже набран, в трубке воцарялось глухое молчание и длилось так долго, что я был вынужден начинать все сначала. Я к этому давно привык и знал, что нет другого выхода, кроме как набирать и набирать номер. Я механически крутил пальцем диск, одновременно просматривая краешком глаза заголовки в газетах, как вдруг, без всякого предварительного звонка, услышал голос Ханади:
— Алло… Папа?
— Да, дорогая… Как поживаешь?
— Загибаюсь от зубрежки, да еще в такую жару!
— Ничего, держись, Ханади. Экзамен на следующей неделе?
— Да. Молись за меня, папа!
— Я все время молюсь за тебя. Надеюсь, ты наберешь хороший общий балл за среднюю школу.
— Хороший, это сколько, папуля?
— Сколько сможешь, скажем 90 из 100.
— Да-а?! 60 из 100 было бы прекрасно, и 50 тоже неплохо. Мне же не поступать в университет после средней школы!
— Ладно, ты занимайся и все! Не думай ни о балле, ни о чем другом.
— Я не думаю о балле, но думаю об одной очень важной вещи.
— О чем же?
— О подарке, папочка, по случаю окончания средней школы!
— И что же ты думаешь?
— Поройся хорошенько в своих карманах, потому что в этом году я хочу записаться в конноспортивный клуб, учиться верховой езде.
— А это дорого?
— Пятьсот как минимум, а может быть и тысяча.
— Тысяча? С ума сойти! Всего лишь за 60 из 100? Если бы было 90!
— Тогда бы я попросила у тебя машину!.. Папа, тут зубрилка Халид, отличник, у которого 90 из 100, хочет с тобой поговорить. Бай-бай, папа.
— Бай-бай, Ханади. Алло?
Я услышал низкий и важный голос Халида, приветствовавшего меня но всем правилам литературного арабского языка:
— Ас-салам алейком.
— Ва алейком ас-салам, Халид. Как ты, сынок?
— Слава Аллаху, папа. Как ты себя чувствуешь? Все в порядке, иншалла?[22]
— Все хорошо. Ты и вправду окончил с отличием?
— Не верь этой болтушке, результат еще не объявили.
— А когда объявят?
— На следующей неделе, иншалла.
— И ты сразу приедешь?
— Нет, понимаешь, папа… Я должен готовить задание на будущий учебный год. И еще…
— Когда ты приедешь, Халид? Я очень соскучился по тебе, сынок. Хочу, чтобы ты пожил у меня две-три недели до поездки на шахматный турнир.
— Я тоже скучаю по тебе, папа.
— Так на сколько ты задержишься?
— Откровенно говоря, папа, не знаю.
— В чем дело, мальчик?
После довольно длительной паузы Халид сказал:
— Я отказался от участия в турнире.
— Отказался? Почему? Ты не хочешь меня видеть?
— Ну что ты, папа! Просто, мне очень трудно сказать тебе, что я не приеду. Я действительно, соскучился. Но я не хочу лгать…
— Лгать? В чем дело? Ты болен? Что-то случилось?
— Нет, я, слава Аллаху, вполне здоров. Но я прочел фетву, в которой говорится, что шахматы харам[23]. И она меня убедила.
— Харам? Шахматы?
Халид помолчал, потом решительно ответил:
— Да, папа, харам.
