Возможно, поэтому он мне и не понравился. Я уже говорила тебе, что не люблю здравомыслящих людей, но все же предпочитаю их богачам. Вообрази! Все эти помещения и вся эта свита для обслуживания одного человека! К чему? И эти несчастные, живущие в лагерях арабы, фотографии которых печатают газеты! Почему бы ему не жить в доме поменьше и не отдать им разницу?
— Бриджит, — вздохнул я, — такие слова давно кончились, очень давно!
— Как давно?
— Быть может, со времен испанской войны. А в наше время подобные слова сделались стыдными, если не преступными. Спроси своего отца.
Бриджит улыбнулась:
— Мы с ним редко говорим об этих вещах, мы обсуждаем вопросы более серьезные. Сейчас он увлечен изучением голосов птиц! Ты можешь простить мне эту неуместную вспышку? — она глядела на меня умоляюще.
— Это ты должна простить мне, ведь я навлекаю на тебя неприятности, — ответил я с неподдельной грустью.
— Почему это я попадаю во всякие истории? — удивилась Бриджит. — Почему именно я? Ведь я прошу от мира только одного — оставить меня в покое. Разве это много?
Она снова откинула голову на спинку кресла и погрузилась в задумчивость. И хотя ее синие глаза неотрывно смотрели на меня, я чувствовал, что она меня не видит и не слышит. Она сидела, положив ногу на ногу и была способна пребывать в таком состоянии сколь угодно долго. Не знаю, сколько это длилось, но потом она тряхнула головой, очнулась и позвала меня:
— Эй, о чем я говорила?
Но на меня тоже что-то нашло, какое-то помрачение. В такие моменты я выбалтывал все, о чем молчал в остальное время, выкладывал прежде всего свои страхи.
— Бриджит, — прошептал я, — я знаю, хотя ты этого и не говорила, что, когда я убил ребенка, созданного твоей мечтой, между нами пролегла трещина. А другая трещина возникла из-за этого эмира. Ты хочешь только одного — чтобы мир оставил тебя в покое. Я же хочу лишь, чтобы моим миром была ты. Знай, Бриджит, что я — всего лишь страница в книге твоей жизни. Но ты — моя последняя страница, и если ее перевернуть, все кончится. Постарайся не переворачивать ее подольше. Пусть все идет своим чередом. Ты говоришь, что мы спаслись любовью. Не дай же миру снова погубить нас. Хочешь, я почитаю тебе стихи?
В твоем лице ничто не дрогнуло. Но я встал, достал томик моего любимого Пабло Неруды, сел с тобой рядом, обнял тебя и начал читать:
Это ты, Бриджит! Это тебя описал Неруда!
Я шептал. Я кричал. Но твое лицо сохраняло неподвижность маски.
Меня терзало желание узнать, чего же хочет эмир от Бриджит или от меня. Я вспомнил, что в последнее время нередко замечал в кафе, где мы встречались с Бриджит, одного и того же индийца. Он же попадался мне и возле моего дома. Я не придал этому значения, посчитал за случайность. Кому надо следить за мной?
В течение нескольких дней я пытался связаться с эмиром по телефону, номер которого взял у Бриджит, но бравшая трубку Линда неизменно отвечала, что его высочество отсутствует.
Не удалось мне дозвониться и до Юсуфа, чтобы узнать, есть ли у него какие-либо новости об эмире. Его все время не было на месте. Наконец, несмотря не нежелание лишний раз встречаться с Элен, я пошел в кафе. Там, в своем обычном углу сидел перед кружкой пива Бернар. Он помахал мне рукой, но Элен, которая как раз несла заказ клиенту, тоже сделала знак, что хочет со мной поговорить. Она быстро освободилась и подошла ко мне.
Вид у нее был хмурый.
— Прошу прощения, месье, — произнесла она, — но что такое вы сказали Юсуфу в тот день, когда мы с вами разговаривали? Что с ним случилось?
— А с ним что-то случилось? Извините, Элен, но я не знаю. Мне в тот раз не представилась возможность поговорить о вас. Разговор касался газеты, я сказал ему, что не могу участвовать в этом проекте.
Опершись рукой о стол, Элен недоверчиво смотрела на меня и с сомнением в голосе спросила:
— Это все?
— В общем, да. Еще мы говорили об эмире.
— Вы сказали Юсуфу, чтобы он вернулся к эмиру?
— Наоборот. Хотя я не властен приказывать ему. Юсуф сам решает, возвращаться или не возвращаться.
— После этого вы еще раз встречались?
— Ни разу. Я пришел сегодня увидеть его. У меня к нему серьезный разговор.
