Я собираюсь соскочить со сцены, но Хироко забирает у меня микрофон и вручает мне треугольник.
– Ну наконец! – кричит кто-то из толпы.
– Заткнитесь! – произносит Лола в микрофон, и все замолкают. – Мне есть что сказать. Эта девчонка, – показывает она на Хироко, – лучший поэт и лучший ударник. Мне будет ужасно ее не хватать!
Хироко, улыбаясь, начинает отсчитывать такт их последней песни. Там я их и оставляю. Может, конец света сегодня и не наступит, но нам с Рэйчел больше нельзя терять время.
Отхожу, оставив Генри с Эми. Вроде держусь. Плачу, но это ерунда. Он так или иначе должен был к ней вернуться, и я это знала. Я в него влюблена, но кто-нибудь однажды займет его место. В углу «Прачечной» нахожу местечко, где Генри меня не увидит. Затаив дыхание, слушаю Лолу. Потом на сцену вдруг забирается Генри. У него много разных талантов, однако пение к ним не относится. Но как же он хорош собой! Надеюсь, на этот раз Эми его не обидит.
Через какое-то время на сцене появляется Хироко, и Лола признается всем, что будет по ней скучать. Они играют последнюю песню – ту, которую написали первой. Однажды мы с Генри слушали ее в гараже. Вот бы эта музыка заглушила память! Так и вертится в голове мое «я люблю тебя» и это «спасибо» от Эми. Иду в туалет умыться. Встречаю там Катю.
– Ну, как у вас с Шекспиром? – спрашивает она, и я отвечаю, что он едет с Эми за границу.
– Жаль. Значит, он тебя проворонил.
Выхожу из клуба, иду через дорогу, в книжный.
Можно было бы поехать домой, но мне просто необходимо побыть рядом с книгами. Поработаю немного. Сейчас это как никогда важно. Не потому, что пометки на страницах исчезнут: записанное будет существовать вечно. Но они будут потеряны для Майкла. Буду сидеть над каталогом всю ночь, чтобы не думать о Генри и Эми, которые, скорее всего, целуются в углу бара. Включаю компьютер и беру стопку книг. Начинаю листать первую, но меня не покидает странная тревога.
Беру «Море», просматриваю еще раз – вдруг не заметила какую-то запись Кэла. Есть пометка на странице с медузой, но это не его рука. Почерк Кэла я знаю не хуже своего. Он постоянно что-то записывал. Даже в тот, последний, день. Писал лежа в обычной тетради на пружине, опираясь на одну руку, в маминой широкополой шляпе и очках в стиле Одри Хепберн.
Кто-то появляется сзади, я оборачиваюсь: это Джордж. Она пристально смотрит на «Море», и мне приходится объяснить, что Кэл мог оставить в этой книге письмо.
– Да не важно, – соврала я.
– Он оставил здесь, – говорит она и показывает мне «Гордость и предубеждение и зомби».
На обложке Элизабет, ее лицо – наполовину череп. Джордж дает мне письмо. Написано оно на любимой бумаге Кэла, вроде той, на которой он писал в последний день. Листок какой-то хрупкий – возможно, это мне кажется, а может, просто Джордж зачитала письмо до дыр. Позже я обязательно занесу его в каталог. Занесу с большей аккуратностью, чем другие письма. Майкл был прав – это библиотека душ.
Письмо оставлено между с. 44 и 45
25 ноября 2013 года
Теперь мне все понятно: «морские обезьянки», заметка в книге «Море» – наверное, Кэл показывал Джордж, что ему нравится.
– Пифей был первым человеком, который увидел связь между приливами и отливами и Луной, – говорю я.
– Я знаю. Это ведь Кэл?
Киваю.
– Я люблю его, – тихо сообщает мне Джордж. Эти слова приносят мне безмерную радость.
И одновременно разбивают мне сердце.
– Как ты думаешь, он меня любит?
Снова киваю. Она улыбается. Так сияет, что я готова разреветься.
– Я отдала Генри письмо для Кэла, попросила передать тебе. Пожалуйста, отправь ему.
Я говорю, что сейчас вернусь, и иду в туалет. Там занято. Жду у двери, думая о несправедливости жизни – Кэл мог бы встречаться с Джордж, не пойди он купаться в тот день.
В туалете Фредерик. Он замечает, что я расстроена.
– Прости, что вмешиваюсь, – начинает он в своей вежливой, официальной манере. – Все ли у тебя в порядке?
– Нет, – мотаю я головой.
