И вот она склонилась, и коснулась губами руки ее властелина, и подняла глаза, вгляделась в него, вновь став девственной, священнодействуя, вгляделась в его лицо, в котором золото, и ночь, и солнце. С блуждающей на дрожащих губах улыбкой он посмотрел на руку, которую она поцеловала, поднес ее к глазам. Как доказать ей? Порезать себя кинжалом Михаэля и поклясться на струящейся крови? Но он запачкает смокинг, а этот у него самый лучший, и придется оставить ее, чтобы пойти переодеться. Тем хуже, обойдемся без кинжала, и всегда быть с ней, всегда, и слава богу, слава богу.
Она смотрела на него, но не осмеливалась заговорить, боясь нарушить его величие, и потом, ее голос может прозвучать хрипло. Юная и убежденная, она серьезно смотрела на своего властелина, смотрела в забытьи, едва дыша, заледенев, дрожа от любовного ужаса, с болью счастья на губах.
Из зала, где шел бал, неслись призывы, гавайские гитары лениво роняли свои долгие чистые стоны, стоны, идущие от самого сердца, сладостные, стройные звуки, струящиеся, рвущие душу, бесконечные рыдания последнего «прости». Тогда он взял ее за руку, они вышли и медленно спустились по лестнице. И торжественен был их шаг.
