На обитой выцветшим шелком софе, софе Тетьлери, уста к устам, они впивали друг друга, прикрыв глаза и погрузившись в неведомые глубины, впивали друг друга подробно и тщательно, неутомимо и ненасытно. Она изредка отстранялась, чтобы видеть его, чтобы запоминать его, и смотрела на него с обожанием, глаза ее были безумны, она твердила про себя два слова по-русски, этот язык она выучила из любви к Варваре, и теперь с его помощью говорила мужчине, что она — его женщина. Tvaya gena, говорила она ему в душе, гладя незнакомое лицо, а потом приближалась и вновь сливалась с ним губами, а в это время на улице кот и кошка гнусаво и хрипло восславляли их любовь. Tvaya gena, говорила она ему в душе, чтобы лучше ощутить, чтобы смиренней ощутить свою принадлежность ему, свою зависимость, чтобы примитивней ощутить, как босоногая крестьянка, пахнущая землей, ощутить, что она его жена и служанка, которая с первого же часа склонилась перед ним и поцеловала руку своему мужчине. Tvaya gena, и она вновь отдавалась, и они целовали друг друга то с яростным торопливым напором юности, то порывисто и часто, то с медленной неспешностью любви, и останавливались, чтобы посмотреть друг на друга, улыбнуться друг другу, задыхающиеся и мокрые, ласковые и требовательные, и повторяли все снова, как молитву.
Глупая святая молитва, волшебная песня, радость бедных смертных человеков, вековечный дуэт, бессмертный дуэт, благодаря которому человечество плодится и размножается. Она вновь и вновь говорила, что любит, и спрашивала его, заранее зная его чудодейственный ответ, все спрашивала, любит ли он ее. Он повторял ей вновь и вновь, что любит, и спрашивал ее, зная заранее чудодейственный ответ, все спрашивал, любит ли она его. Такова любовь в самом начале. Такая однообразная для других, но для них самих такая интересная.
Неутомимые исполнители дуэта, они сообщали друг другу, что любят, и эти простые слова приводили их в восторг. Сплетаясь в объятиях, они улыбались или даже почти смеялись от счастья, целовались и вновь разъединялись, чтобы сообщить друг другу чудесную новость, подтверждая ее тотчас же новой неустанной работой языков и губ в неистовом поиске друг друга. Соединение губ и языков — вот язык юности.
О, начало любви, о, первые поцелуи, о, пучина, в которую несутся их судьбы, о, их первые поцелуи на софе, помнившей многие поколения суровых пуритан, о, грехи, отпечатанные на их губах, о, глаза Ариадны, возведенные к небу глаза мученицы, прикрытые глаза послушницы, о ее неумелый язык, ставший вдруг таким проворным. Она отталкивала его, чтобы увидеть его лицо, и его рот был еще открыт после поцелуя, чтобы увидеть его и узнать, чтобы еще раз увидеть этого незнакомца, мужчину всей ее жизни. Твоя жена, я твоя жена, tvaya gena, бормотала она, и если он делал вид, что отстраняется, она вцеплялась в него. Не покидай меня, бормотала она, и они пили за жизнь, за их жизни, которые теперь перемешались в одну.
О, начало любви, о, поцелуи, о, радость женщины в губах мужчины, о, соки юности, внезапные передышки, когда они с восторгом рассматривают друг друга, узнают друг друга, бурно расцеловывают друг друга по-братски в щеки, в лоб, целуют друг другу руки. Скажите, ведь это и есть Бог, правда? — спрашивала она, растерянно улыбаясь. Скажите, вы любите меня? Скажите, одну меня, ведь так? Никого другого, правда? — спрашивала она, и специально говорила это нежным серебристым голоском, чтобы ему нравиться, чтобы он любил еще больше, и целовала руки незнакомца, касалась его плеч, отталкивала его, чтобы потом обласкать с божественной гримаской.
О, начало любви, ночь первых поцелуев. Она хотела высвободиться, пойти наверх, взять подарки и принести ему, но как его оставить, как оставить эти глаза, эти темные губы? Он прижал ее к себе, сжал крепко-крепко, ей стало больно и так хорошо от этой боли, что она в который раз сказала ему: она его жена. Твоя, твоя собственная жена, говорила она, великолепная безумица, а на улице соловей заходился в дурацком исступлении. Слезы блестели на ее щеках, ибо ее потрясла мысль, что она его жена, и он целовал ее мокрые щеки. Нет, в губы, говорила она, дай, говорила она, их губы неистово сливались, и снова она отодвигалась, чтобы обожать его на расстоянии. Мой архангел, моя смертельная прелесть, говорила она, не зная, что говорит, с мелодраматической улыбкой дурного вкуса. Архангел и смертельная прелесть — сколько хочешь, думал он, но я не могу забыть, что все эти архангелы и прелести лишь потому, что тридцать два зуба. Но я обожаю ее, думал он вслед за этим, и хвала моим тридцати двум зубам.
