Я вновь перебралась за стол, у меня заболел затылок оттого, что я писала, лежа на животе. Любимый, я чахну без Вас. Любимый, мы поедем в путешествие вдвоем, правда? Я хочу посмотреть свои любимые места вместе с Вами. Мы поедем в путешествие, куда-нибудь в Норвич. Вам понравится эта пустынная земля, ее высокое небо, могучий ветер, леса и аллеи с высокими соснами, равнины, поросшие папоротником, и внизу — море. Мы будем бродить по лесам, тихо ступая по густому мху, вспугивая фазанов и шустрых белок, прыгающих по деревьям. А потом мы вскарабкаемся на вершину скалы, подставим лица ветру и будем глядеть вдаль, держась за руки.
Теперь вернемся к дядюшке. Я еще забыла сказать, что он был председателем протестантского Церковного Совета и вице-президентом национально-демократической партии, это партия порядочных людей. Он глубоко верующий человек, и я уважаю его набожность, потому что она глубокая и искренняя. Полная противоположность фальшивой набожности старухи Дэмихи. Я хочу объяснить Вам, почему он поехал в Африку. Много лет назад, узнав о недостатке врачей в миссии в Замбези, он решил записаться добровольцем в организацию Евангелических миссий. В его возрасте, обладая слабым здоровьем и при этом с высоким положением в медицинской науке, он оставил родину, чтобы отправиться лечить негров и нести им то, что на его так любимом мною языке называется благой вестью.
Если я осмелюсь сказать дядюшке, что знакома с Вами, что я вижу Вас очень часто, уверена, он ничего не заподозрит. С доброй улыбкой он посмотрит на меня своими голубыми глазами, не ведающими зла, и скажет, что очень рад за меня, что у меня такая «крепкая мужская дружба». Именно поэтому я не могу набраться смелости поговорить с ним о Вас. Он не какой-нибудь тупица, как раз наоборот. Просто он как ангел. Он настолько правдив, что не способен даже помыслить, что я могу скрывать от него правду. Это настоящий христианин, почти святой, он преисполнен доброжелательности, готов любить и понимать, готов встать на место другого, отбросив всякое себялюбие, готов предпочесть своим интересам чужие. И он еще так благороден! Из гонораров, которые ему платят богатые пациенты — а он только у них и берет оплату, — он сохраняет лишь самый необходимый минимум на свои скромные расходы, а остальное тратит на бедных и на добрые дела.
Когда я была маленькая, каждый раз, приезжая к нам в Шампель, он тайком набивал ящик моего стола шоколадными медальками, которые были такие вкусные, особенно зимой, я клала их на батарею, и они делались мягкими. Давеча он приехал навестить меня в Колоньи. Ну и вот, когда он уехал, я открыла ящик и обнаружила в нем такие же шоколадные медальки!
Дорогой, внезапно мне вспомнились послеобеденные часы на палящем солнце в саду у тетушки. Лежа на террасе, я — худая девочка двенадцати лет — глядела на дрожащий от зноя воздух. В траве проходила кошка, осторожно ступая бархатными лапками, и рождалось чудо. Вымощенная камнями терраса превращалась в пустынную равнину, на которой высились скалистые массивы, огромные и ужасные, подобные чудовищным великанам, а трава вокруг становилась джунглями, откуда невероятно тихо выходил огромный тигр, поедатель маленьких девочек. Потом декорация сменялась, и появлялся целый маленький мир. Под водосточным желобом груженные пряностями каравеллы раздували паруса, устремляясь в многонаселенные шумные порты, располагающиеся возле шезлонга. И десятки миленьких лошадок, не больше блохи, но великолепно при этом сложенных, галопом скакали возле лейки.
А вот еще одно воспоминание той поры, когда мне было четырнадцать лет и дядюшка приехал в отпуск в Шампель, на ту виллу, где он сейчас живет, потому что ему ее завещала тетя. Однажды ночью я не могла заснуть, поскольку проголодалась, я пошла и разбудила его, чтобы он составил мне компанию, и мы украдкой пробрались на кухню, он в халате, я в пижаме, и приготовили наш тайный ужин, переговариваясь тихо-тихо, из страха, что услышит Тетьлери. Это было чудесно. Но вдруг я уронила тарелку, которая разбилась со страшным грохотом. Мы оба ужаснулись мысли, что тетя нас застанет. От ужаса я даже чуть-чуть вонзила ногти в щеки, а дядюшка Гри машинально погасил свет, хотя это нисколько бы нас не спасло, если бы Тетьлери проснулась. Я будто наяву вижу, как мы вдвоем тихонько подбираем осколки, которые дядя потом унес в свою комнату и спрятал в чемодан.
