Вот вновь я берусь за перо. В какой-то момент я подошла к окну, чтобы послушать молчание ночи в саду, пронизанном мерцанием светлячков. Дальше, в благородной части Колоньи, влюбленная кошечка безутешно призывала друга, поскольку его хозяева, Красношляппы, ожидают, чтобы ее пламя было отдано коту-производителю Саразенов, чистенькому и ухоженному, которому можно доверять во всех отношениях, но, как назло, сейчас его отправили на брачный период к кошечке д'Обиньи.
Я отдаю себе отчет в том, что все мои писания предназначены специально для того, чтобы показаться Вам умной и очаровательной, чтобы понравиться. Бедная я, мне так себя жалко. Что делать, что делать, лишь бы Вы меня любили. И Вы тоже пожалейте меня, я отдаю себя на Вашу милость. Я слишком много пишу Вам, я слишком люблю Вас, я слишком часто говорю Вам об этом. И плюс ко всему, я испытываю невероятную нежность, когда ты доверчиво прижимаешься ко мне во сне. И тогда я говорю тебе moi dorogoi, moi zolotoi. О, любовь моя, если бы ты знал, как я люблю тебя! Когда я сходила с ума от горя, что ничего о тебе не знаю, я назначила себе дату, после которой покончу с собой, приняв две упаковки снотворных и вскрыв вены в ванной.
Мой дорогой, любимый друг, я только что перечитала это письмо. То, что я так много Вам написала о своем дядюшке, так это потому, что до этого говорила Вам достаточно много плохого о старухе Дэм. И теперь я надеюсь, что Вы поймете, сравнив ее с моим дядюшкой, что она — полная противоположность настоящего христианина, что она — карикатура на настоящего христианина. Настоящий христианин — это мой дядя, он — сама доброта, сама чистота, сама бескорыстность, само благородство. Еще я Вам столько о нем говорила, чтобы Вы полюбили его и в этом великом христианине и великом женевце полюбили бы и оценили женевских протестантов, удивительный высоконравственный народ, все достоинства которого он так удачно воплощает. Да, он почти святой, как наверняка и Ваш дядя.
Вчера вечером, перед сном, я надела на палец тайное кольцо. Погасив свет, я коснулась его, обернула его вокруг пальца, чтобы полнее ощутить, и заснула, счастливая, жена моего любимого. Четыре русских слова, которые я написала выше, обозначают мой обожаемый, мое сокровище. Любимый, я нарочно написала Вечнолюбимый в одно слово в начале этого письма. Мне кажется, так красивее».
Рыжая, с побитыми крыльями, несуразно высокая на своих утлых колесах, она пережила приступ ярости на улице Шампель, попрыгала на месте, потом помчалась зигзагами, распространяя вокруг себя облако сгоревшего масла. То буйная, то задумчивая, она была постоянно окружена ореолом выбросов ядовитого газа, которые изливались, как фонтан морской воды у кита; в конце концов она въехала на дорогу на Мирмон, где хозяин всеми правдами и неправдами заставил ее остановиться. Три взрыва и крик ярости — и вот она соизволила встать на месте, отомстив все же последним выбросом масел, забрызгавшим симпатичного маленького бульдога, который беспечно прогуливался, не ожидая от жизни ничего дурного.
Сухой, долговязый, сутулый, с вислыми усами, дядюшка Агриппа выбрался из внутренности зверя, еще дрожащего от ярости, потушил две бензиновые свечи зажигания, дружелюбно похлопал по капоту, приподнял свой старый «Кронштадт», приветствуя бонну соседей, и толкнул входную дверь.
В коридоре, заваленном книгами, он поправил усы, почесал стриженую голову, Ух, да, он ужасно опоздал. Что она ему скажет? Он поднялся по лестнице, тихо постучал в дверь первого этажа, вошел. Эфрозина открыла один глаз, выпростала волосатый подбородок из — под одеяла и простонала, что все же нельзя заставлять ее ждать ужина до такого позднего часа. Снимая и надевая вновь монокль, он сказал, что сожалеет, но должен был остаться возле своего пациента, тяжело больного.
— Я тоже больна, — проскрипела старуха, собрав одеяло под волосатым подбородком. — Мне нужен омлет с сыром, из четырех яиц, вот!
Когда он вернулся с подносом, она отказалась есть этот омлет, велев сделать другой, более воздушный. Но первый раз он решил настоять на своем и сказал, что омлет вполне съедобный и другого не будет. Она начала всхлипывать. Потом, заметив, что это не действует, она склонилась над тарелкой и принялась пожирать омлет, украдкой кося на Агриппу хитрым взглядом.
Когда она доела десерт, он подвернул ей одеяло, взбил подушку и, забрав поднос, отправился на кухню, где поужинал яйцом всмятку и апельсином, причем три раза его прервал звонок Эфрозины. Во-первых, потому что в кровати были хлебные крошки — на ее жаргоне испорченной девочки она называла их «колючки»; затем, чтобы потребовать липовый отвар — она пила его из носика чайника; и наконец, она захотела освежить лицо, протерев его салфеткой, смоченной одеколоном. После этого она повернулась к стене и сделала вид, что заснула.
