— И зачем держать здесь эту движущуюся коробку внутреннего сгорания, которая ездит сама, но обходится дорого и с каждой минутой все дороже? — спросил Маттатиас, указывая своим блестящим крюком в сторону такси, ожидающего на дороге с потушенными фарами. — Что за неслыханное безумие — приказать своему человеку, то есть вознице, ждать нас здесь? У нас что, ног нет? Во всяком случае, чтоб вы знали, я не намерен участвовать, даже в самой-таки ничтожной степени, в расплате за это злостное злоупотребление, которое неумолимо приближается, в швейцарских, притом, деньгах.
— Давай, Михаэль, открывай свою пасть, рассказывай нам свой секрет, — взмолился Проглот.
— Да, объясни, дорогой Михаэль, ведь мы страдаем от неведения! — попросил Соломон.
Михаэль прикрыл глаза в знак отрицания, вновь открыл их, добавил в свою водяную трубку горящих угольков, мощно вдохнул и выдохнул неспешно, величественно наблюдая за колечками дыма.
— Говори же, прекрати эти глупости, уже тысячу лет тебя прошу! — гаркнул Проглот. — Смерти моей хочешь, так честно и скажи. Ты что же, думаешь, я похож на человека, который надолго смирится с жизнью, когда знает, что другой знает что-то, чего он не знает?
— А я-то, бедненький, знаю-таки еще меньше! — сказал Соломон. — Одно я знаю, бедная я жертва обстоятельств, что сегодня утром еще был себе в Афинах, в вашей приятнейшей компании и готов был уже отправиться в Пирей, порт Афин, и оттуда уже на наш родной остров, несравненную Кефалонию, да будет она благословенна, а также к моей обожаемой несравненной супруге, да будет и она благословенна, мечтая скорее поцеловать ее после стольких путешествий в столькие страны, и тут уважаемый Салтиель внезапно пожелал, в порыве нежной привязанности, вновь увидеть господина Солаля, внука души его, и этот любящий дядюшка, соответственно, приказал немедленно мчаться навстречу ветрам и облакам! Ну, что ж, Соломон, подчинись! Подчинись, о несчастный, и откажись от дивного свидания с супругой!
— Хорошо сказано, малявка, — отметил Проглот. — Напомню тебе, что твоя супруга имеет один-единственный зуб, он, правда, крепкий и красивый, не поспоришь. Однако продолжай лепетать, мне стало интересно!
— И вот, сорванный, как цветок, не успев даже предаться радостям угренней молитвы в синагоге, я был вынужден, рискуя жизнью, мчаться галопом на летающей машине в эту ужасную Женеву! И вот сейчас я в какой-то глуши, вокруг хоть глаз выколи, я могу схватить ангину от холодного вечернего воздуха и, причем, ничего-таки не понимаю, за что такая немилость? О, Михаэль, о, кузен из того же колена, о, такой же Солаль, как и я, бойся же, что и я угасну в объятиях ангела смерти! О, друг, сжалься, проясни мое неведение, объясни мне хотя бы одно малюсенькое объяснение! — завершил Соломон, сжав кулачки и снизу вверх глядя на Михаэля, который зевнул, чтобы показать, что тот делает из мухи слона.
— Помолчи, — сказал Проглот, отодвигая маленького человечка, — помолчи, ты, маковое зернышко, дырка от макаронины! А ты, Михаэль, слушай сюда! Что за непонятная жестокость? Тебе меня что, не жалко или как? Не хватит ли горя и злоключений, которые меня постигли в Лондоне по вине одной высокопоставленной особы? Разве ж я мало страдал с тех пор, как ноги принесли меня на родину Вильгельма Телля? А мало мне, ты считаешь, выпало страданий, когда, едва выбравшись из летающего снаряда, покоряющего небеса, мы заметили, что Салтиель, наш дорогой кузен, совсем пожелтел с лица, и мы-таки вынуждены были его положить в лучшую клинику Женевы, пятьдесят франков в день содержание плюс дикие счета какого-то придурковатого доктора медицины?
— И бедный дядя нам велел скрывать его болезнь от господина племянника, чтобы не волновать того, но, наоборот, рассказать ему, что дела задержали его в Афинах, вот уж хорошо придумал!
