— Заткни дышло, о, бессмысленный ноготь на мизинце или даже обрезок этого ногтя! — предложил Соломону Проглот. — Дай же сказать более красноречивому, способному на рассуждения. Из чего я продолжаю аргументировать, положа руку на сердце. Я остановился на рассказе о моих страданиях. О, Михаэль, о, доподлинный бенгальский тигр, вновь спрашиваю тебя, не хватит ли мне страданий? А мало нам еще и унижений, когда, придя на прием к племяннику Салтиеля только в восемь часов вечера и сообщив ему героическую выдумку Салтиеля про то, почему он остался в Афинах, мы были отправлены вон вышеупомянутым племянником, только я, Маттатиас и Соломон, а ты получил невероятное предпочтение остаться с ним, тогда как отверженный пария, пристыженный донельзя, раздираемый незаслуженным унижением, которое погрузило мое сердце в черную грязь, я с этими двумя вышел, сокрушаясь и ожидая твоего, как мы надеялись, скорого и дружественного возвращения в отеле, лишенном водопровода, где мы ждали тебя, сделав каких-никаких покупок, как для нас, так и для тебя, напитков там свыше меры, вкуснейших съестных припасов, у правоверного иудея-бакалейщика и владельца домовой кухни родом из Салоники, который открыт до полуночи, у которого я всегда покупаю с размахом и плачу щедрой рукой, не считаясь с расходами, ибо смерть моя всегда представляется мне, с агонией и судорогами, удушьем, царапаньем груди и всяческими стонами, и я плюю на золотые монеты, последовательно и как частное лицо, и вот я купил у него, как уже говорил, кучу готовых блюд, включая туда свежайшие кальмары, только что прибывшие прямо из Марселя, которые он поджарил во фритюре в моем присутствии! Хрустящие такие кальмарчики, и будто говорят: давайте, съешьте-ка нас, о, славные люди! А мало тебе того, что я проявил неслыханное благородство и, невзирая на мучительный голод, решил подождать тебя, чтобы съесть их в твоей компании, со всей дружественностью родства! И наконец, четвертое: мало ли я вытерпел тогда, когда ты вернулся в отель только к четверти десятого, я все это время истекал кровью от голода и любопытства, и вот, когда я учтиво и доброжелательно спросил тебя о причине столь странного опоздания, ты нанес новый урон моему положению, заслугам и чести, нагло ответив мне, что ты совершил небольшую прогулку с племянником Салтиеля, назойливо лишив нас возможности знать подробности и пнув ногой мое достоинство! О, незаслуженное обхождение! О, злая судьба! О, покойная матушка, зачем вы произвели меня на свет?
Как великий трагический актер, он поднес ладонь к вспотевшему лбу, чтобы справиться с огорчением.
— Ты хорошо говоришь, о, ученый, — сказал Соломон.
— Не то чтобы я этого не знал, значит, продолжаю свою торжественную речь. Что же случилось, о, Михаэль? Ты призвал нас сопровождать тебя в некой секретной миссии, суть которой ты бесчеловечно отказываешься раскрыть нам, несмотря на мои трогательные мольбы, обещая все же объяснить нам, в чем дело, на месте осуществления замысла. Я кротко согласился. Более того, я униженно склонился и терпеливо выдержал твои сборы, все эти прихорашивания и одеколоны, и дурацкие песни про любовь, и намазывание венгерской помадой твоих крашеных усов, и их фиксацию с помощью специальной тонкой сетки, дурацким образом подвешенной к ушам на довольно долгое время.
— Умерь свой пыл, сделай милость, я тебя не слышу, — сказал Михаэль.
— Это все от волнения, дорогой мой. Короче, мы отправились в путь, захватив с собой все съестные припасы и рассчитывая дружески перекусить после того, как нам откроют секрет!
— Я все это знаю, зачем ты мне все это рассказываешь?
