А Соломон, все носясь по кругу, тоже кричал, переполняемый гордостью. Это его поцеловали, его, а остальных-то ни разу! Они не знали, дураки, что он готовил свой удар в течение часа и сочинил прекрасный стих, как следует высчитав по пальцам слоги! Воздев руки к небу, он перебирал ножками и вопил, вопил, что Соломон — победитель, что Соломона поцеловали, а в это время Проглот, небрежно набросив на плечи манто, отказывался продать его Маттатиасу и параллельно обдумывал, как бы подставить ножку Михаэлю в качестве возмещения морального ущерба.
— Ты видел, Проглот? — спросил Соломон, спустившись с небес на землю. — Она меня поцеловала!
— Как трехлетнего ребенка, на твоем месте мне было бы стыдно, — сказал Проглот.
После чего, внезапно охваченный любовью, он снял манто с плеч и страстно поцеловал его, выпучив глаза от избытка чувств. Он нашептывал нежные слова, уверял, что сделает из этого меха три прелестные шубки малышам, прижимал манто к себе, вальсировал с ним, смешно выбрасывая в стороны огромные босые ножищи. Озаряемый светом луны, под удивленными взглядами кузенов, он долго кружился с белой шубкой, взметая фалдами, грациозно кружился и подпрыгивал, пристукивая в воздухе босыми ногами.
Проснувшись в семь утра, он потянулся и улыбнулся — наконец — то он дома, в своей постели, насколько же она удобней, чем кровати в отелях, она как старый друг, и притом, чистота гарантирована. Home, sweet home again. А главное, неподалеку, в каких — нибудь нескольких метрах, его жена! Жена, черт возьми! Он скоро увидит ее, и они будут мило беседовать, как добрые друзья. Да, он еще расскажет ей про командировку.
— Видел бы ты, старина, как ей было интересно, она задавала мне вопросы про все мои встречи, особенно про встречу с господином Верховным Комиссаром, с фельдмаршалом, старик, не хухры-мухры, а? А потом, когда я рассказал, что начал во время командировки роман про Дон-Жуана и уже три главы готовы, целых сорок страниц, она захотела, чтобы я их ей прочитал. Видел бы ты нас, старина, я читаю вслух в шелковом домашнем халате, потому что я прежде всего переоделся в домашний халат, шелковый халат от Сулка, вот так, старина Вермейлен, купленный в Париже, на улице Кастильон, высший класс, ты ж понимаешь, видел бы ты меня, я читаю вслух в шикарном халате, вид такой непринужденный, ну ты представляешь, вроде как маститый писатель в домашней обстановке, и она, внимательная, увлеченная, ловит каждое слово, ну, ты ж понимаешь. Ах, старина, брак — это все. — Он несколько раз зевнул, пропел свое любимое «Ноше, sweet home again». — Скажи на милость, Риасечка, двести кило документации, ты можешь себе представить? Надо как-то так изловчиться, чтобы месье Солаль об этом узнал. Ты знаешь, что я сделаю? В приложении к докладу я перечислю все элементы документации, там на целые страницы простого перечисления. Он конечно же все читать не станет, но получит представление о количестве. Естественно, вся документация отправлена напрямую в Секретариат, но, если тебе интересно, ты можешь как-нибудь зайти во Дворец и я все тебе покажу. Кстати, я привез кучу фотографий, туземные танцы в мою честь, и я со всякими официальными лицами, я тебе покажу. Есть, например, из Парижа, на которой один из директоров Министерства колоний дружески держит меня под руку, важная шишка, а, очень яркая личность, его вот-вот назначат генеральным директором, покажу ее обязательно, тебе будет интересно, надо сказать, мы оба слегка подшофе после ужина в Лаперузе. Все эти фотографии я приклею в специальный альбом, с подписями белой тушью к каждому фото, и с датой, of cours. Ну что, понравились тебе мои три главы? Теперь, знаешь, если у тебя есть замечания, не стесняйся, мне это даже интересно, я ведь не непогрешим. Сорок страниц — это уже что-то, а? Мне осталось написать еще около двух сотен. Сорок тысяч слов, я подсчитал. Для меня сорок тысяч слов — это самый замечательный объем для романа, ни много, ни мало.
