Он глянул в щелку. Она сидела, терпеливая, нежная кредиторша, и ждала — ждала свое счастье. Иди, плати, будь идеальным любовником, для которого она все бросила, восполни ей ущерб, причиненный отказом от достойной жизни и чувством вины за горе мужа. Иди, должник, подари ей интерес к жизни, новые радости. Иди, сочиняй, ты будешь автор, ты же и актер.
Да, я готов сейчас же говорить с ней! Но о чем говорить? Он ничем не занимается. О ком говорить? Он никого не видит. Рассказать ей о своей отставке? Признаться, что его лишили французского гражданства? Признаться в том, что он теперь никто, только любовник? Нет, не стоит. Его общественное положение было одной из составляющих в любви этой женщины, да и сейчас так. И потом, не стоит отнимать у несчастной ту гордость, которую она за него испытывает. Значит, нужно продолжать лгать. Но рано или поздно она все равно узнает правду. Ну и ладно, там посмотрим, можно покончить с собой.
Вновь взять ее? Что-то не хочется. Он же не может делать это непрерывно. И, кстати, она еще себе в этом не признается, однако, уже не получает такого удовольствия от их соитий. Но они сейчас заботят ее более обычного. Быть желанной означает быть любимой. Абсурдно, да, но уж таковы они все. Если день-два проходят без хотя бы одного подобного теста, без всех этих контрольных экзерсисов и чертовых экзаменов, она начинает беспокоиться. Конечно же, она была слишком скромна и хорошо воспитана, чтобы заговорить об этом вслух или даже хотя бы намекнуть. Но он чувствовал, что у нее портится настроение. Короче, он принял обязательство жить страстью, со всеми ее неоспоримыми доказательствами, под угрозой женского страдания. Любит ли он так же сильно и всякое такое. Нежная, покорная прислужница — однако очень требовательная. Бедняжка ничего не говорит, лишь униженно ждет, не желая нарушать его уединение. Занять ее. Но чем? Не может же он желать ее без передышки. Что же сделать, чтобы занять бесконечные часы до ужина? Если молчание продолжится, она способна предложить ему прогулку. Какая-то мания — вечно она хочет гулять с ним, в любую погоду, даже при таком жутком ветре. Как это может быть приятным: молча переставлять одну ногу, затем вторую, и снова, и все в тишине, поскольку он не находил тем для разговоров во время этих кошмарных и неспешных упражнений для ног, сопровождаемых порывами пронизывающего ветра. Самое простое — попросить ее почитать.
— Я хочу послушать вчерашний роман, дорогая. Мне интересно, что там дальше. И потом, ты так прекрасно читаешь.
Ну вот, он за все в ответе, он капитан тонущего корабля, думал он, пока она читала французский роман, убогий и заумный, стараясь четко выговаривать слова, выделяя голосом диалоги, варьируя интонацию, смешно стараясь говорить мужественным тоном за героя, такая трогательная в стремлении читать как можно лучше, так его этим раздражающая. Да, он в ответе за все, и он вынужден ежедневно быть режиссером нескончаемого любовного фарса, ежедневно придумывать для счастья новые декорации. А самое главное, ему и правда дорога эта несчастная. Но они были одиноки, и только их любовь составляла им компанию.
Граммофон с ручным заводом. Он вздрогнул, когда увидел, что она привезла его из Сан-Рафаэля, такая веселая в тот день. Это была первая течь в их корабле. В их первую ночь им ни к чему был граммофон. Мелодию Моцарта она хотела использовать как витамин. Когда раздавалось это проклятое «Voi che sapete», она ощущала прилив любви. Моцарт поставлял чувства, которые сердце само уже не вырабатывало. Еще один признак начинающегося авитаминоза — поиск новых красок. Вначале она была очень сдержанна с ним при чужих, но теперь, когда они ходили в «Москву», она целовала его при всех. Ее возбуждал подобный эксгибиционизм. И то, что часто происходило ночью в безлюдном сосновом бору. И совместные купания в ванне. И откровенные сцены перед зеркалом. И прочие противоцинготные меры. И живость, которая возвращалась к ней в разговоре с каким-нибудь юнцом. О, его чудная сумасшедшая умница времен Женевы!
— Отдохните, дорогая, не надо больше читать.
Он сел напротив нее, без энтузиазма сказал что-то о романе, увидел в глазах своей любовницы ту самую маленькую милую улыбающуюся тоску, которая возникает у воспитанных женщин, когда они сами не понимают, что им скучно. Конечно же она по-прежнему обожала его, но как скучало ее подсознание во время их замечательной страсти! Он не так скучал, потому что у него было занятие, хотя и ужасное: он присутствовал при кораблекрушении.
Он посмотрел на нее. Да, эта улыбка, искусственная, как вставная челюсть, эта манера сидеть скромненько, безупречно и безжизненно, буквально вопили о смертной скуке, которую она про себя, вероятно, окрестила недомоганием или беспричинной грустью. Она закусила губу, и он понял, что в этот момент она подавила зевок. Подавить-то подавила, но тот все же прорвался через ее внезапно раздувшиеся ноздри. Надо немедленно действовать, ради нее, ради любви к ней. Он посмотрел на нее, желая спровоцировать вопрос.
