— Не так, не на спину, — приказал он, и она перевернулась в каком-то отупении, легла ничком. — Так еще хуже, — закричал он. — Убирайся, уходи в свою комнату, я не могу больше видеть вас обоих! Убирайся, сука!
Исхудавшая сука убралась к себе. Он пришел в замешательство. Она же нужна ему, она — его единственное достояние. Он позвал ее. Она появилась на пороге, бледная, неподвижная.
— Ну вот, я здесь. — (Как он любил эти сжатые кулачки.)
— Ты ходила на случку тогда, днем?
— Боже мой. Зачем мы живем вместе? Разве это любовь?
— Ты ходила на случку днем? Отвечай. Ты ходила на случку днем? Отвечай. Ты ходила на случку днем? Отвечай. Я буду тебя спрашивать до тех пор, пока ты не ответишь. Ты ходила на случку тогда, днем? Отвечай.
— Да, иногда.
— Куда?
— На случку! — закричала она и убежала.
Чтобы вернуть ее, но при этом не звать, он взял бронзовую чернильницу, бросил ее в зеркало шкафа. Потом методично перебил стаканы и тарелки. Она не появлялась, и его это возмутило. Разбитая о стену бутылка шампанского возымела больший эффект. Она прибежала в ужасе.
— Что тебе еще надо! Убирайся отсюда!
Она развернулась и ушла со сцены. В отчаянии он начал обрывать обои, потом огляделся. Как-то некрасиво в этой комнате, беспорядок. Все эти осколки на полу, разбитое зеркало. Он взъерошил волосы, просвистел «Voi che sapete». Хорошо бы с ней помириться. Значит, примирение. Он тихонько постучал в дверь, разделяющую их комнаты. Да, как только она войдет, он скажет ей, что готов немедленно подписать обязательство никогда не говорить об этом человеке. Дорогая, все кончено, никогда больше. В конце концов, ведь правда же, ты меня еще не знала тогда. Он снова постучал, прочистил горло. Она вошла и встала перед ним, слабая, но гордая, отважная жертва. Он залюбовался ею. Да, благородная. Да, честная. Но почему же она беспрестанно врала своему мужу? Ох, эта Бойниха, старуха с извращенным разумом, которая не могла больше развратничать сама и утешалась тем, что помогала развратничать молодой женщине! И когда бедняга Дэм звонил поутру, чтобы поговорить с женой, эта старая лгунья любезно объясняла ему, что Ариадна еще спит, и быстро перезванивала Дицшу! Ох, какая романтическая бурная жизнь была у нее с Дицшем, у них уже такой не будет. И конечно же, этот Дицш был красив со своими седыми волосами. Куда уж ему с его черными, черными, как у всех вокруг?
— Ну вот, — сказала она. — Я здесь.
По какому праву у нее такое честное лицо? Ее лицо — провокация.
— Скажи, что ты проститутка.
— Это неправда, ты же сам знаешь, — спокойно ответила она.
— Ты платила ему, ты сама мне сказала!
— Я сказала только, что одолжила ему денег, чтобы помочь.
— Он вернул тебе?
— Я не говорила с ним на эту тему. Вероятно, он забыл.
Его возмутила подобная чисто женская снисходительность к бывшему любовнику, он схватил ее за волосы. То, как эта дуреха позволила обвести себя вокруг пальца, вывело его из себя. Он немедленно сядет на самолет и заставит музыкального сутенера вернуть должок!
— Скажи, что ты шлюха.
— Это неправда, я честная женщина.
Он потянул ее за волосы, но не очень сильно, потому что ему было жалко ее, он не хотел сделать ей очень больно, подергал, ее прекрасная голова мотнулась в разные стороны. Его бесила мысль, что ее одурачили, воспользовавшись ее благодарностью за сексуальные утехи, а он бессилен открыть ей глаза на этого типа, на этого мошенника.
Она никогда с ним не согласится! Ох уж эта знаменитая снисходительность! Ох уж эти идиотки, которыми вертят как хотят удовлетворяющие их самцы! Я — честная женщина, и он тоже честный, повторяла она, тряся головой, с безумными глазами, стуча зубами, такая красивая. Она защищала его соперника, предпочитала ему соперника! Держа ее за волосы, он хлестнул рукой по прекрасному лицу. Я запрещаю тебе, сказала она своим чудесным детским голосом. Я запрещаю тебе! Не бей меня больше! Ради нашей любви, ради тебя самого, не бей меня! Чтобы скрыть стыд еще большим стыдом, он ударил опять. Соль, любимый мой! — закричала она. Он отпустил ее волосы, потрясенный до глубины души этим криком. Любовь моя, нет, не надо больше, зарыдала она, не делай так больше, любовь моя, ради тебя, не ради меня, любовь моя! Не роняй так себя, любовь моя, позволь уважать тебя по — прежнему, рыдала она.
И вот опять он обнял ее, прижал к себе. Никогда, никогда больше. Два мокрых лица приклеились друг к другу. Подлец, какой он подлец, что посмел ударить такую беззащитность, такую святую слабость.
Помоги мне, помоги, упрашивал он, я не хочу больше делать тебе больно, ты моя дорогая, помоги мне.
