Вдруг он освободился, и она испугалась его глаз, в которых засветилось понимание. Тот, другой, гораздо сильнее обесчестил ее, и тем не менее она уважала его и называла честным! Дицш наносил ей более гнусные удары, и она, не плача, принимала их, она не умоляла Дицша остановиться, она не говорила ему «Я запрещаю, не бей меня больше»! Они столько месяцев были вместе, только он и она, и она все так умело скрывала от него! И самое главное, неловкие ухватки девственницы в Женеве, это у нее-то, которая трогала, трогала Дицша!
— Трогала, трогала, трогала! — вскричал он и толкнул ее.
Она упала на пол, закрыла руками помертвевшее лицо, она больше не плакала, она, не мигая, смотрела на усыпавшие ковер осколки стаканов, сигаретные окурки, смотрела на свою жизнь. В какой же мерзости гибнет ее любовь, единственная в ее жизни любовь. О, тот день, когда она ждала его возвращения, о, платье-парусник, летящее по ветру. А теперь она женщина, которую бьет ее любовник.
Лежа на земле, она облокотилась на кресло и собрала бусины жемчужного ожерелья, разорвавшегося при падении, красивого ожерелья, которое он подарил ей. Он смотрел на нее, как обрадованный ребенок, когда открывал футляр. Она обернула ожерелье вокруг пальца, развернула, положила на ковер, выложила треугольником, затем квадратом. Боль и горе как будто лишили ее чувствительности, она была маленькой девочкой, играющей в бусики. Может быть, она ломает комедию, подумал он, чтобы показать своему палачу, как она оглушена горем.
— Уходи.
Она встала и вышла, съежившись, в свою комнату. Он немедленно начал сходить с ума от одиночества. О, если бы она могла вернуться по своей воле и хотя бы жестом дать понять, что не сердится! Нужно позвать ее, да, но не показывать при этом, насколько он в ней нуждается.
— Сука!
Она вошла, измученная и дрожащая, красивая и гордая.
— Что? — сказала она.
— Убирайся!
— Хорошо, — сказала она и вышла.
Ненавидя себя, он бросил недокуренную сигарету, прикурил следующую, раздавил ее, достал из сумки дамасский кинжал, подарок Михаэля, высоко подбросил его, поймал, вновь сунул в ножны, позвал ее.
— Шлюха!
Она тотчас же появилась, и он подумал, что она мстит ему этой покорностью.
— Что? — сказала она.
— Приберись!
Порядок в комнате или нет, ему было все равно. Он хотел только вновь видеть любимое лицо. Она встала на колени, собрала рассыпанные окурки, осколки зеркала, разбитые тарелки и чашки. Ему захотелось предупредить ее, чтобы смотрела внимательно, не то обрежется. Но он не осмелился. Чтобы скрыть стыд, он притворился, что наблюдает за ней холодными глазами мучителя, мелочного придиры. Ох, какой у нее хрупкий нежный затылок. Гордая юная женщина, женевская строптивица, собирает окурки, как служанка, стоя на четвереньках. Он кашлянул.
— Хватит наводить порядок, ты слишком устала.
Не вставая с колен, она обернулась, сказала, что скоро закончит, и продолжала уборку. Надеется, что смягчит его своей готовностью выполнить любую его прихоть, подумал он. Бедное дитя еще не била жизнь, она еще способна надеяться. Может быть, ей вдобавок нравится изображать мученицу. Но, скорей всего, она благодарна ему за несколько добрых слов, которые он только что сказал, хочет поблагодарить его за них. Стоя на коленях, она старательно собирала мусор. Ох, внезапно он представил ее на коленях — с Дицшем. Это детское лицо, лицо святой, но святой, отдающейся мужчине! Нет, нет, довольно.
— Я сейчас закончу, — сказала она тоном примерной ученицы, у которой по поведению всегда хорошие отметки.
— Спасибо, — откликнулся он. — Теперь все в порядке. Уже час ночи. Иди к себе, отдохни.
— Тогда до свидания, — сказала она, встав с колен. — До свидания, — умоляюще повторила она.
— Погоди. Ты не хочешь взять с собой что-нибудь поесть? — спросил он, следя взглядом за струей сигаретного дыма.
— Нет, пожалуй, — ответила она.
Он догадался, что она стесняется брать еду, чтобы он не счел ее горе притворным и неглубоким. Но наверняка она умирает с голоду. Чтобы не задеть ее достоинство страдающей женщины, чтобы стало понятно, что это не она хочет есть, а он ее заставляет, он сказал ей беспрекословным тоном:
— Я желаю, чтобы ты поела.
— Хорошо, — послушно согласилась она.
Выбирая то, что считал самым полезным, он протянул ей тарелку мясного ассорти, салат из помидоров и два хлебца.
— О, этого достаточно, — сконфуженно сказала она, вышла и закрыла за собой дверь.
