— В таком случае, может быть, вы будете так любезны, что заедете к мадам Репла, моей знакомой по кружку кройки и шитья, которая живет как раз в Бург-де-Фур, и скажете ей, что я ее обманула, вот ужас-то, причем не нарочно, конечно, но все равно меня это гнетет, и я хотела бы сбросить этот груз с души, а то я, может быть, и от этого так плохо сплю. Я сказала ей, что Сен-Жан д'Ольф имеет высоту девятьсот сорок метров. А вчера вечером проверила и обнаружила, что ошиблась на сто метров! Высота Сен-Жан д'Ольф восемьсот сорок метров! Скажете ей об этом?
— Охотно, мадам.
— Спасибо, дорогуша, спасибо. Видите ли, я не могу жить во лжи. Например, если я пишу письмо друзьям, я не могу передать привет от Ипполита, не спросив его позволения. А если вдруг его нет дома, я не передаю привет, даже если это его лучшие друзья! Правда прежде всего, и в большом, и в малом! Спасибо, еще раз огромное спасибо, дорогая, — улыбнулась мадам Дэм; стекла ее очков излучали любовь.
Ее невестка вышла, она посмотрела на мужа, который сделал нейтральное лицо — ни «за», ни «против». Но в душе он ликовал, он был безмерно горд за свою любимую Ариадну. Но все равно надо держать ухо востро, осторожность не помешает.
— Что ты обо всем этом думаешь? — спросила мадам Дэм.
— Ну, я думаю, пожалуй, что…
— Ладно, допустим, что это так и будет продолжаться. Для меня главное подтолкнуть ее к вере. Ты заметил, рецепт этого своего пирога она нашла в религиозном журнале, я вот думаю — в каком, но все равно это хороший знак. Помнишь, она спрашивала у меня про маленькую комнатку внизу, хотела сделать там маленькую гостиную с пианино и всякое такое. Я не разрешила, потому что эта комнатушка — просто клад, я хотела сделать там чуланчик, но, тем не менее, я откажусь от этой идеи. Скажу ей сегодня за обедом, что она может получить ее в свое распоряжение. Ох, это для меня немалая утрата, но, мне кажется, сделав это, я буду счастлива, что пожертвовала собой.
Дядюшке Салтиелю было очень стыдно — до сих пор он еще не успел вознести утреннюю молитву. Наскоро помыв руки, он пропел три хвалы, затем покрыл голову ритуальным платком и затянул положенные стихи псалма XXXVI. Он уже собирался надеть филактерии, как дверь с шумом распахнулась и на пороге появился Проглот, стуча альпинистскими шипами на ботинках.
— Мой собрат и кузен, — сказал он, — вот я предстал пред тобой, чтобы донести до твоего слуха разумные слова, предназначенные тебе и никому более. Итак, я начну. Мой преданный друг, товарищ моей юности в радости и горе, скажи, доколь будет длиться эта мука?
— Какая мука? — спокойно спросил Салтиель, аккуратно складывая свой ритуальный платок.
— Приготовься внимать моим словам, и я расскажу тебе! Так вот, небесными путями перебравшись из Лондона в Женеву, мы оказались в этом славном городе тридцать первого мая на самой заре, а сегодня уже вторник, пятый день июня. Я правильно говорю? Возражений нет?
Принято. То бишь мы в Женеве уже пять дней, а я еще ни разу не видел твоего досточтимого господина племянника! Ты-то его эгоистично видишь ежедневно и не посвящаешь нас в тайну ваших встреч, очевидно находя в этом какое-то легкодостижимое преимущество для себя. Ты всего лишь удосужился прийти сегодня ночью и разбудить меня, прервав мой сон, невинный, как у младенца, чтобы с сатанинским коварством известить меня, как восхитительно ты провел время с вышеуказанным господином, и сообщить мне вдобавок в нескольких словах, краткость которых ранила мою душу, что он нанесет нам визит сегодня в десять часов в этой таверне, слово происходит от итальянского «taverna». Без горечи и обиды, имея привычку прощать оскорбления, подавив в душе львиный рык возмущения и гиений вопль зависти, я довольствовался скромной чистосердечной улыбкой, предавшись непредвзятой радости по поводу визита твоего племянника, который кроме всего прочего, и мне не чужой по крови! Я ждал в нетерпении с самого восхода солнца…
— Почему это с восхода, если он сказал в десять часов?
