— Кишечная революция благополучно завершилась, Ваша светлость. Кстати, это была ложная тревога, кишки нас иногда обманывают. По этому поводу я хочу поздравить Лигу Наций с такими роскошными и удобными туалетами, я ими просто очарован! Будь у нас в Кефалонии такие, я бы оттуда в жизни не уезжал! И в заключение своей речи перехожу к самому существенному. Ваша светлость, подумайте, когда я вернусь в Кефалонию и меня спросят о моих свершениях в Женеве, я сгорю со стыда! Ведь что я могу им сказать со всей откровенностью? Ничего, Ваша светлость. Ничего, — повторил он, уронив лицо в руки. — Ибо, когда я прозябал в навязанной мне праздности, я отправился в Берн, маленький столичный городок, переполненный огромными, одетыми в черное женщинами, пожирающими громадные пирожные, и получил унизительный отказ от тупого государственного чиновника, до которого я пытался донести свое желание, вполне лестное для него, получить швейцарское гражданство, не теряя при этом, естественно, французского, и даже предложил заплатить за это цену, назначенную в разумных пределах на его усмотрение в соответствии с его порядочностью! Чем я тебе, спрашивается, не нравлюсь, что во мне такого плохого, спросил я, пылая справедливым возмущением. Давай, скажи свою цену! Но он был неумолим! О, сиятельная светлость, позволь мне выполнить какую-нибудь официальную миссию, из трех основных соображений. Во-первых, чтобы отомстить этому чиновнику, чтобы ему бросилась в лицо краска стыда, когда я приду рассказать ему об этом и скажу: смотри, какого человека ты потерял в качестве соратника! Во-вторых, чтобы не опозориться перед Салтиелем! И в-третьих, чтобы, выполнив миссию, которую вы мне дадите, я мог услаждать свой язык рассказами о ней населению того прекрасного зеленого острова, где вы впервые увидели свет! Было пять утра, уже далекая заря окрашивала угол неба розовыми всполохами, и горизонт излучал чудесное сияние! Я был там, в томительном волнении сидел на ступенях дворца великого раввина, вашего создателя, я был там, как преданная собака, сжимая руками виски, и в тревоге ждал, когда объявят о счастливом разрешении от бремени! О, какая неизъяснимая нежность охватила меня, когда я узнал, что вы появились на свет Божий, и сколько я тогда пролил счастливых слез! Я не растрогал вас, Ваша светлость? Тогда послушайте еще! Королям везет, они всегда на первом плане, им достается все внимание мировой общественности, а я вечно прозябаю в безвестности! Мое сердце обливается кровью, когда я читаю о грандиозных торжествах, когда в честь короля играют государственный гимн, толпа рукоплещет, а дурни солдаты салютуют своим оружием! А когда его принимает Папа Римский, все сопровождается такой пышностью и помпой, все эти швейцарские гвардейцы, все эти важные князья в черном, все эти улыбающиеся кардиналы рядком, и как Папа любезен с королем! А мне — ничего! Мне — никакой любви народной, никаких солдат с правом ношения оружия, никаких любезных Пап! А тем не менее я обожаю, когда мне салютуют оружием, а я милостиво принимаю приветствие, и мне очень хотелось бы пойти побеседовать с Папой, дружески, хотя и с некоторым почтением. Что он такое сделал, этот король, чтобы ему доставались все блага жизни? Родился, и все тут! Ну и что, я же тоже родился, и при этом более, чем он, одарен умением радоваться и горевать, возвышенным благородством сердца и величием интеллекта! И вот, после этого в честь короля организуется роскошный ужин, зажигают тысячи свечей, и копченого лосося сколько хочешь! А для меня, бедного Проглота, тараканы на кухне, картошка на обед и горькие слезы, когда я читаю меню королевского ужина. А в конце этого ужина, когда король нагрузился копченым лососем (самое вкусное — это спинка, она не такая соленая), Папа отечески треплет его по щеке, спрашивает его, не хочет ли он еще лосося или вот это шоколадное пирожное, все из сплошных сливок, и еще вручает ему орден, большой крест, как будто этому счастливчику уже не достаточно, этому счастливчику, который развился из такого же эмбриона, как и я! А какие необыкновенные, прекрасные игрушки у королевских детей, хотя они в подметки не годятся моим трем прелестным крошкам, которым Папа не дарит ничего, ничего, даже соленой фисташки! И Папа провожает короля до двери и прощается с ним со всякими почестями, и они даже обнимаются! Если я приду к Папе, разве он проводит меня до дверей, разве он меня обнимет? А я что, при этом не человек, я же тоже рожден от женщины, как король? Посмотрите на мои слезы, о прекраснейший эфенди, констатируйте их присутствие, пока они не испарились на щеках, горящих от горя и беспощадной ярости! И в заключение моей речи, дорогой господин, позвольте попросить вас доверить мне миссию Лиги Наций, которая вывела бы меня из мрака повседневности, поставив финальную точку в истории несправедливости, преследующей меня-таки всю мою жизнь, потому что не так важно быть великим человеком, как казаться им, и к тому же мне удастся тогда утереть нос Салтиелю, когда он вернется из Лозанны, крича, как голодная чайка, что он выполнял миссию, и расписывая ее в красках, я ведь не смогу этого вынести! О, Ваша светлость, вы улыбаетесь! О, я чувствую, вы уступаете! О, будьте благословенны!
