– Мистер Берр, должно быть, лучший адвокат в своем поколении. Его аргументы разбивают безликую логику закона и попадают прямо в сердце.
– Гамильтон был великолепен! Его трижды прерывали стоячей овацией! Люди, сидевшие в зале, плакали. В конце даже судья хлопал!
Очевидно, слухи о заседании уже добрались до вечеринки.
Алекс поморщился от яркого света. Облако запахов атаковало его нос, начиная с восхитительных ароматов кушаний Ровены (к разочарованию его пустого желудка, уже съеденных) до приторной волны духов нескольких десятков леди и джентльменов, разодетых в шелка и парчу. Он и не знал, что его дом может вместить столько людей. Казалось, что лишь чудом пол не трескается под их весом. Но он не обращал внимания на толпу, ведь его взгляд выискивал лишь одно лицо. Единственное лицо, которое он хотел увидеть.
– Он здесь! – воскликнул чей-то голос. – Вот он, герой дня!
Оказалось, что голос принадлежит Джону Черчу, который тут же сгреб его в медвежьи объятия.
– Отличная работа, Алекс! Ты это сделал!
Внезапно он оказался в других руках. Джона Резерфорда. Говернера Морриса. Даже художника Ральфа Эрла. Не успев ничего понять, он взмыл вверх на их плечах.
– Гип-гип-ура! Гип-гип-ура!
Алекса качали на плечах, и он слегка откинул голову, чтобы не задеть потолок. Его так сильно трясли, что не было никакой возможности разглядеть лица собравшихся в комнате, и они как никогда походили на маски под слоем пудры и румян, под башнями париков. Но затем – наконец-то! – он заметил единственное лицо в парадной гостиной, которое, казалось, парит над всеми.
Это была Элиза.
Ее волосы серебристым нимбом окружали голову, а газовая вуаль, накинутая сверху, делала их еще более неземными. Ее кожа была гладкой и розовой, как бочок персика, алели лишь щеки и губы. Ее глаза были подобны двум черным алмазам, в которых сверкало пламя ума и силы духа, а на губах играла легкая улыбка, словно она составила мнение о каждом, кто проходил перед ней. Она была не только самой красивой из всех женщин, которых Алекс когда-либо видел. Она была еще и самой величественной.
– Моя дорогая, – сказал он, словно она могла услышать его через две комнаты.
– Да? – отозвался голос у его ног. – Алекс?
Он опустил взгляд, и снова увидел ее – Элизу, только на этот раз на ней было бледно-зеленое платье и высокий парик без вуали. Лицо ее было заметно розовее, словно она танцевала несколько часов подряд.
Он снова поднял взгляд. И лишь теперь понял, что первая Элиза была портретом кисти Ральфа Эрла.
«Мне повезет прожить с ней всю мою оставшуюся жизнь», – подумал он с изумлением. Он и не подозревал, что жизнь может быть настолько полной. А затем, опустив взгляд на свою жену из плоти и крови, он подумал: «Это прекрасное создание будет рядом со мной до конца моих дней. Ни один портрет не может с ней сравниться».
Его жена заключила его в объятия, и он обнял ее в ответ. «У меня будет и настоящая Элиза, и ее портрет, – сказал он себе. – Мир не видывал более счастливого человека».
– Моя дорогая, – сказал он, глядя прямо в ее прекрасные карие глаза, глаза, околдовавшие его с самой их первой встречи. – Это совершенство. И я так сожалею…
– Тише, – шепнула Элиза. – Достаточно того, чтобы ты иногда приходил домой к ужину.
Он смутно понимал, что в комнате вокруг них полно людей, их гостей, именитых граждан, самых важных жителей Нью-Йорка, но для Алекса существовало лишь одно лицо, один человек, самый важный для него. Он отвел ее в тихий уголок.
– Я хочу сосредоточиться на увеличении нашей семьи, – шепнул он, склонившись к самому ее уху. – Думаю, сейчас самое время всерьез взяться за дело.
Элиза мило покраснела.
– Это и мое заветное желание, – ответила она, тая в его руках.
Тогда он поцеловал ее, ведь ему просто необходимо было ощутить вкус ее губ, и ничего не желал он больше, чем остаться с ней вдвоем и приложить все силы и старания для воплощения в жизнь этого заманчивого проекта.
Они все еще целовались, когда их прервал голос, заглушивший шум толпы. Гамильтоны неохотно оторвались друг от друга.
– Так, а вот и он. Герой дня. Или правильнее сказать, предатель дня?
Алекс обернулся, когда толпа, расступаясь, словно волны Красного моря, пропускала не Моисея, а фараона, точнее сказать, тучную, затянутую в золотой костюм фигуру губернатора Клинтона.
– Что ж, надеюсь, вы гордитесь собой, молодой человек, – процедил губернатор. – Вы, служивший правой рукой самому генералу Вашингтону! Помогаете и несете утешение врагу! Вам повезло, что я не приказал вздернуть вас на виселице. Но я прослежу за тем, чтобы вы больше никогда не смогли работать адвокатом в штате Нью-Йорк, даже если это будет последним, что я сделаю.
Алекс, онемев, стоял перед ним. После всех невзгод этого дня, после того как позаботился о беспомощной Кэролайн, после того как бежал домой, после всех поздравлений, криков и объятий, после того как увидел портрет Элизы. Элиза…
Он повернулся к жене и схватил ее за руку.
