Его влажные, слегка кривящиеся губы и почти обвиняющий взгляд прищуренных глаз заставляли ее нервничать. И все же наброски, которые он отвергал один за другим, были чудесными, а когда он начал писать сам портрет, это было потрясающе! К примеру, то, как он выписал прозрачность кружева на ее корсаже, при этом умудрившись оставить намек на кожу под ним. А розовый цвет ленты, опоясывающей ее талию, перекликался с нежным румянцем на ее щеках. Казалось, что она позирует не в крошечной тюремной камере без окон, освещенной единственным канделябром, а в лучшей из гостиных, с люстрой на сотню свечей над головой. Но больше всего ее потрясли глаза: темные, с серьезным, даже пытливым взглядом. Это были те самые глаза, что Элиза видела, глядя в зеркало, и иногда, глядя на портрет, она почти ждала, что они вот-вот моргнут или подмигнут ей. Ни про одного человека, способного так писать после стакана виски, нельзя было сказать, что у него проблемы с алкоголем. Не так ли?
Во время их сеансов Эрл допытывался у Элизы, какие сплетни и слухи нынче ходят в высшем обществе, а та отвечала ему, как могла, честно. На самом деле, в их кругу люди вели себя более чем достойно, и Эрл постоянно поддразнивал ее, утверждая, что такими унылыми историями не развеять тоску заключенного. Однако она заметила, что стоит ей заговорить об Алексе, он тут же менял тему разговора.
– Прошу прощения, если вам это кажется неподобающим, дорогая миссис Гамильтон, но ни один холостяк не захочет обсуждать с красивой женщиной ее мужа. Неужели вы не можете найти мне ни одной богатой вдовы, по которой я мог бы вздыхать, или, если первое невозможно, хотя бы какую-нибудь несчастную в браке леди, которую я мог бы утешить?
Элизе иногда почти казалось, что он говорит о ней, но в его голосе не было слышно ни намека на это.
Но вот после месяца посещений раз или два в неделю портрет был почти закончен. На самом деле, Элизе казалось, что работа над портретом была завершена еще неделю назад, и у нее сложилось впечатление, что Эрл растягивает процесс ради компании… или ради виски.
Она, со своей стороны, хоть и осуждала его пристрастие к выпивке, все равно наслаждалась их беседами и тем, что ему интересно выслушать ее воспоминания о детстве, мысли на различные злободневные темы и мнение об изменениях, происходящих в городе. Элизе сильно не хватало общения – Алекс работал так много, что почти не бывал дома, и ее огорчало, что Эрл знал больше – и больше спрашивал – о том, чем живет Элиза изо дня в день. И хотя пару недель назад Алекс вдруг стал приходить домой чуть раньше и проявлял к ней почти столько же внимания, как во времена их романа, по мере того, как приближалось слушание, он снова вернулся к привычным поздним возвращениям. Иногда она боялась, что они так и не найдут времени на то, чтобы завести ребенка, ведь как им это удастся, если они почти не бывают вдвоем, а когда бывают, один из них непременно спит?
Эрл что-то говорил насчет «прорисовки деталей» и «последнего штриха», и она снова обратила свое внимание на портрет. Стоило присмотреться поближе, и ей действительно начинало казаться, что с каждым разом картина приобретает все большую глубину и яркость, но это могла быть и сила самовнушения.
Был ветреный день начала марта, когда Элиза отправилась в тюрьму на, как она предполагала, последний сеанс позирования. Сырой ветер с моря был довольно промозглым, но в нем уже чувствовался намек на свежесть, обещание весны, которая пусть и через несколько недель, но все же придет в город. Элиза быстро миновала парк и вошла через главный вход в здание долговой тюрьмы, где ее встретил недоуменным взглядом старый знакомый О’Рейли.
– О, миссис Гамильтон! Не ожидал снова увидеть вас!
Элиза подумала, что это прозвучало довольно странно, но не стала отвечать на его слова.
– Добрый день, мистер О’Рейли. Мистер Эрл готов меня принять?
О’Рейли, казалось, был не на шутку озадачен.
– Не могу знать, м’дам. Его здесь не было, когда я утром заступил на дежурство.
– Что? Он… – Элиза понятия не имела, почему это пришло ей в голову, – ускользнул?
О’Рейли расплылся в улыбке.
– Зависит от того, что вы думаете о работе адвокатов, наверное.
– Прошу прощения?
– Мистер Гамильтон вчера прислал бумагу с распоряжением отпустить мистера Эрла «на поруки», что бы это ни значило.
– Но… – Тут голос Элизы оборвался. Этим утром она видела Алекса целых пять минут, наслаждаясь чашечкой чая в кровати, пока он одевался, и наконец попросила его снять зеркало, висящее над камином в парадной гостиной, чтобы освободить место для портрета, который она собиралась забрать у мистера Эрла сегодня.
Спустившись вниз, она слегка расстроилась, поскольку муж ушел, так и не сняв зеркало, но теперь ее самолюбию был нанесен еще более чувствительный удар. Ее муж в последние дни, похоже, не находил для нее не только минутки в своем расписании, но даже места в своей голове.
Но все это не имело никакого отношения к О’Рейли.
