На ночлег мы остановились там, где нашлись дрова. Их появлению я почти не удивилась, как и тому, что стены лабиринта раздвинулись, а для нас, подготовленные заботливой рукой, лежали у костровища два удобных бревна. И еще стоял пень, на котором я открыла банку с холодной кашей, собираясь ее разогреть. Плыли вдаль закатные облака. Радовали глаз перламутровые мягкие оттенки неба; чувствовался нежный и внимательный взгляд пространства.
Я начинала привыкать к нему, к пространству. К ощущению, что ты не один, что к кому-то можно прижаться щекой, к тому, что кто-то невидимый ответит тебе ласковым прикосновением: «Я здесь. Всё для тебя».
Вскоре трещал костер.
Я никогда не думала, что ИИ может чувствовать. Если интеллект искусственный, откуда эмоции? Но, опять же, если он вживлен в ткань бытия, значит, живой тоже, значит, часть сущего. А оно, как верили мои родители, есть часть божественной любви. Все это было сложно понять разумом, но почему-то легко принять сердцем. Любая любовь легко принимается, даже если она исходит от того, что ты не способен увидеть глазами. Интересно, чувствовал ли её Эггерт?
Сейчас он отдыхал на бревне, по моему наставлению костром не занимался – не хватало еще ожогов.
Оказывается, я забыла, что в мире может быть легко. Что может быть обычный вечер, ласковый ветерок и простота на душе. Внутри мирно, ясно, внутри спокойно. Никогда себя так не чувствовала, даже в детстве. Особенно в детстве.
Мой талант забирать чужую боль родители обнаружили не сразу, думали, мне достался какой-то другой, скрытый, который раскроется с годами. Не знали о том, что я впитываю эмоции как губка, и потому после переезда часто жаловались друг другу на жизнь, делились проблемами, ругались. А я болела. Потому что от них, от родителей и их переживаний, не могла закрыться. Они плакались друг другу – я вбирала чужую боль, как паук – кровь, – раздувалась от наполняющей тяжести и черноты, а им становилось легче. Они не понимали, почему так происходит, думали, от высказанных вслух тревог. Я же страдала головной болью, тошнотой, разбитостью сутками напролет. Пока не догадалась мама.
Тогда разговоры о плохом в доме стихли.
Мать привыкла молчать, отец держался от меня подальше, пока был трезв, но, когда напивался, все равно приходил поговорить «за жизнь». Списывал облегчение души на выпитое вино, я болела опять… Пока не покинула дом.
От чужих закрыться проще, чужих можно не слушать. Своих не слушать не выйдет, да и ни к чему родным такие муки, когда при дочери беспокойным словом не обмолвиться. С моим переездом всем стало легче, мне хотелось так думать. В конце концов, я не нужник, куда можно бесконечно сливать грязь, я тоже человек. Пусть хороших эмоций в моей жизни было не так много, но и вагон плохих ощущался лишним.
Наверное, потому, что молчала я долго, Пью спросил:
– О чем ты думаешь?
Каша согрелась, я разложила ее в пластиковые тарелки, изъятые из моего бездонного рюкзака. Оттуда же достала почерствевший хлеб, одну ложку и одну вилку – на «соратников» во время побега я не рассчитывала.
– О своем таланте, – призналась я невесело. Протянула Эггерту кашу, дала ложку – ему так будет удобнее. Хорошо пахло, уютно. Костром, кашей, сухим летним закатом, травой. Приготовилась согреть для чая воду.
– И какой у тебя талант?
– А у тебя?
Всем он роздан, никто, рождаясь, без него не оставался.
– Я расскажу тебе про свой, если расскажешь о своем.
Пью ел аккуратно. Каким-то образом привык чувствовать вещи, дистанции, ориентироваться в потемневшем для него мире.
– Я могу изымать у людей тяжелые эмоции, боль, – не стала я врать. Недосоленная каша казалась мне сейчас очень вкусной, даже корка хлеба ощущалась лакомством. Нужно будет каким-то образом создать здесь еду. Другую, разнообразную. С этим будет интересно тренироваться.
– Ты зарабатываешь на этом?
– Нет.
– Почему?
Всем было известно, что развитый и направленный в верное русло талант приносит максимум денег, но свой я культивировать не хотела.
– Не хочу чувствовать себя унитазом, в который справляют нужду.
– Это ощущается так плохо?
– Хуже, чем ты можешь себе представить.
Эггерт слушал внимательно. Даже очень внимательно, я бы сказала, имел к этой теме какой-то особый, как мне показалось, интерес.
– Может, со временем ты научилась бы, помогая, не принимать на себя чужое?
– Воровать проще. Не болеешь после этого сутками.
– А нормальную работу ты найти не пыталась?
Мне не нравилось русло, в которое свернул разговор. Я пыталась. Но всегда ощущала себя униженной, оттого что мне, вместо настоящего хорошего таланта, выдали лопату, которой я должна была разгребать чужой навоз. И хотелось взять у мира что-то просто так, чтобы компенсировать несправедливость. Воровство: простые деньги, ценные предметы, украденные артефакты – позволяли ощутить именно его, подобие справедливости. Что-то забрали у тебя, что-то забрал ты. То был единственный найденный мной способ обрести душевное равновесие.
– А твой талант? Какой он?
