Проще было переключить тему, чем отвечать на заданный вопрос. Пью хмыкнул, покачал головой: мол, хитрая ты. Но ответил, потому что обещал.
– Мои руки расслабляют.
Я даже отложила вилку от удивления, взглянула на сидящего напротив с лукавым восхищением.
– Что, правда, что ли?
– Не заметила?
Я заметила, да. Правда, списала это на «химию», которая иногда возникает между мужчиной и женщиной. А оно, оказывается, сложнее. И занимательнее. Стало весело.
– Какой чудесный талант. С таким легко завоевывать дам…
«Штабелями их можно укладывать».
– Или вести допросы, – прозвучало глухо.
– Почему допросы?
– Потому что если сначала расслабить человека, а после его ударить, то боль будет десятикратной.
Я замерла. Мой мозг все еще раскручивал тему «уложенных штабелями женщин», собирался занырнуть в смакование деталей, потому слова Пью неожиданно внесли диссонанс. Причем тут вообще допросы?
Каша остывала, я смотрела на неё, забыв про голод.
– Ты ведь это несерьезно сейчас? – странно, но мне показалось, что на секунду совершенно случайно стал виден край стального слоя Эггерта, что-то его глубинное. Из прошлой жизни. – Только не говори, что это правда.
– Я не буду говорить, что это «правда».
«А также не буду говорить, что это неправда. Я вообще дальше об этом распространяться не намерен», – прозвучало неслышно.
Экхе. Я озадаченно тряхнула головой, неспособная сообразить, что за отступление это сейчас было, а мой мозг уже вернулся к теме женщин. Точнее, к таланту Пью. Расслаблять людей? Ну, конечно. Поэтому я держалась за него, как за платок-кокон, всякий раз, когда мне делалось страшно. И потому он обнимал меня ночью, вливал внутрь свое спокойствие – не знала раньше, что бывают такие таланты.
На меня теперь смотрели с насмешкой.
– Все, запретишь этой ночью себя обнимать?
– Не знаю, – веселье все ж таки просачивалось на поверхность, – ты, наверное, тот еще ловелас.
– Я говорил в баре…
– Да-да, что давно не был с женщиной, помню. Теперь особенно сложно в это поверить.
«Может, ты вообще гонорейный» – этого я не стала произносить вслух, но во взгляде Эггерта мелькнуло нечто жесткое – он понял ход моих мыслей. Не обиделся, но стал равнодушным, вернулась чертам жесткость.
А руки его сами по себе были чудесными. Я помнила это. Тогда, в такси и каждый раз, когда их касалась, когда они касались меня. Эггерт, кем бы он ни был, действительно умел расслаблять, дарить чувство покоя.
Если он обнимет меня этой ночью, я не откажусь.
Он мне нравился. Я не знала почему. Нравилось смотреть на него, наблюдать за ним, изучать выражения его лица, эмоции, потихоньку пытаться разгадать. Он по странной причине не казался мне чужим.
– Знаешь, о чем я думаю теперь?
Вокруг сделалось темнее, хорошо, что горел костер. Луна из-за изгороди этим вечером не вышла. Посвежело; мы пили чай.
– Не знаю.
– О том, что я вижу тебя и ты мне нравишься. Нравишься внешне. А ты меня видеть не можешь.
Он молчал.
– К чему ты это говоришь?
Теперь паузу сделала я. Такие душевные посиделки всегда развязывали языки путникам, меня тоже клонило поболтать, пробило на искренность.
– К тому, что, если бы прямо сейчас – не важно как, абстрактно, – ты прозрел, ты мог бы увидеть перед собой совсем не то, что ожидал.
В серых глазах появились насмешливые искорки. Казалось, прямо сейчас эти глаза смотрели прямо на меня – не насквозь, не мимо. На секунду показалось даже, что Эггерт возьмет и признается, что все это время притворялся. Невозможно, но вдруг?
– Боишься, что я бы разочаровался?
– Ну, – я отпила остывший чай, в котором плавали чаинки из кружки, – хоть ты и сказал в баре, что я красавица, на деле я могу оказаться какой угодно. Круглолицей, например, с курносым носом, тонкими губами, близко посаженными глазами…
Он давился смехом.
– У тебя отличная фантазия.
– А что? Ведь так может быть. Посмотрел на девушку и понял, что она тебе не нравится.
– А ты хочешь мне нравиться?
Удивительно серьезный, хоть и насмешливый вопрос. И загадочный задумчивый взгляд.
Я вдруг поняла, что поймалась. Спалилась чуть-чуть, раскрыла лишнего.
Наверное, я действительно хотела ему нравиться, наверное, мне было это важно, ведь однажды он меня увидит. Я пока не знала, как добьюсь этого, но я желала видеть Пью зрячим.
– Не желаю, – соврала я легко.
Не нужно ему знать лишнего.
Он не тот, кто раскрывается, и я тоже не буду.
Справлять нужду пришлось за углом, освежаться влажными салфетками. Лучше такая гигиена, чем никакой. Вернувшись, я передала салфетки Пью, вдруг тоже захочет? Он временно удалился.
