– А как я могу быть? После того…твоего…приказа?
Он тревожился по-настоящему. Он переживал – теперь я упивалась этими его чувствами, как пиявка – кровью. Они были мне нужны, они меня питали.
– Я должен был. – Его слова как камни. Только круги по воде. – Должен был сказать «да».
– Что ж, ты это сделал.
Мы больше не друзья. Мы по разные стороны рва.
– Существует военный протокол…
– Для проведения «неофициальных допросов»?
– Для них существует «неофициальный» военный протокол. Тоже. Это система. Если бы своим поведением на тот момент я выказал ей несоответствие…
Эггерт думал о нашей с ним встрече, он знал, что я брошу ему обвинения в лицо, знал, что ему придется на них отвечать. Тяжести на его душе это не убавляло.
– То ты бы потерял погоны. Звание. Только что добытое обратно…
– Это звание еще не вступило в полную силу, несмотря на выданную мне форму. До официальной печати оставались еще сутки…
– Ну да. Что ж, пусть так… Думаю, ты все равно боялся его потерять.
Я видела Эггерта разным. Но таким окаменевшим в своей уверенности не видела никогда.
– К черту звание. Но, – он на секунду прикрыл веки, – будучи мертвым, я не смог бы тебе помочь.
Я подозревала, что мой вывоз из Первого в Третий без его помощи не обошелся, но сердечные синяки от этого болели не меньше.
Наверное, мы видимся с ним в последний раз. Грешно не спросить обо всем, пусть я уже вычеркнула этого человека из своей жизни. Однажды вычеркну и из сердца.
– Меня…случайно ударили в допросной слишком сильно?
– Нет. Это был мой приказ.
– И что стало с тем, кто его выполнил?
– Он написал рапорт о том, что, применив слишком много силы, случайно стал причиной смерти задержанной. Его уволили без права на возобновление службы.
Бедняга. Хотя, может, и на самом деле бедняга, если ему кормить семью. Я не хотела больше ни на кого злиться, носить это с собой.
– Убили, значит? И это без тела подтвердил доктор? А как же записи с камер? – Мне было почти смешно.
Смешно не было Эггерту. Я видела по его глазам, сколько сил ему пришлось приложить, чтобы замять мою «быструю смерть» и «отсутствие тела». Кому-то он, наверное, платил, кого-то уговаривал, кому-то угрожал. Давил, подкупал, манипулировал. Я не знала, качать ли мне на это головой или же восхищаться. Так или иначе, использовать систему и все её винтики он умел всегда.
И да, он мне помог уйти живой. Хотя бы. На этом всё.
А в его глазах так много всего. Чувство вины, тяжесть стыда за то «да», осуждение себя самого – меня впервые излечивала чужая боль. Одно ее присутствие. Значит, меня хотя бы не предали бездушно, за меня чуть-чуть переживали. Пусть это служит мне утешением.
Нужно было прощаться. Он хотел проведать меня? Проведал. Я выжила. Пусть возвращается к своей великой службе – я же вернусь к своей маленькой жизни.
Хотелось, однако, еще чуть-чуть съязвить: вместе с цинизмом из меня вытекала душевная чернота.
– Просто признайся, что просто хотел сделать мне больно с тех пор, как я оставила тебя в кровати неудовлетворенным.
«Это будет честно».
– Хотел, – Эггерт удивил тихим ответом, – но только поначалу…
Я не стала слушать продолжение.
– Что ж, у тебя получилось. Здорово получилось, лучше и придумать было нельзя.
Теперь боль внутри него была осязаемой – она была моим лекарством.
Сейчас он скажет это слово «прости». И, как только скажет, что-то внутри меня дрогнет: мы, женщины, существа, падкие на добрые слова. Нам для радости хватает так мало.
– Ничего не говори, – предупредила я. Вместо продолжения фразы стянула с плеча рукав майки. Лейка показывала два процента. Опять два. Черт, я знала, что нам не стоило встречаться. И стоило. Пусть лучше сейчас, чем все заново потом.
– Я этого…не желал…
Его боль я ощущала как свою. Придавившую его сердце плиту, перекрывшую кислород, – пусть теперь сложно дышать будет ему.
– Скажи, я что-то значу для тебя, Пью? – спросила я честно. – Хотя бы что-то?
– Да.
Это было красивое «да». На века. Таким «да» можно скреплять брачные союзы, такому «да» можно было бы поверить навсегда. Просто в этом не было смысла.
– Тогда уходи, – произнесла я тихо, глядя ему в глаза. – Уходи навсегда.
Я впервые видела в его взгляде что-то, очень похожее на любовь. Перемешанную с тяжестью вины. Я видела несказанные им слова, в которых, возможно, был отсвет нашего совместного будущего. Вероятно, он даже сказал бы, что пришел не для того, чтобы меня проведать, – он пришел «ко мне». Я сейчас рубила не родившийся еще росток на развилке судьбы, нашей совместной с ним судьбы. Или же мне так казалось. Теперь я, однако, знала, что иллюзии убивают быстрее любой, даже самой неприглядной правды. Хватит с меня манипуляций и несбыточных ожиданий.
Эггерт красив, притягателен, силен. За ним хочется идти, за его руку хочется держаться, только цена прикосновений была мне известна.
Он смог удержать все слова в себе – спасибо ему за уважение.
Просто протянул мне сверток из плотной бумаги, перемотанный бечевкой, который все это время держал в руках и который я поначалу не заметила. Дождался, пока я возьму его, развернулся и зашагал прочь.
