– Скажи мне: это все того стоило? – Он никогда не зарился на мой куш, он спрашивал сейчас о другом – о том, не нанесли ли мне тяжелых психологических травм. – Все это приключение?
Я какое-то время молчала, а после кивнула.
– Стоило. – Для меня – да. – Я хотела сегодня отпраздновать свое возвращение. Найдется у тебя бокал розового?
Орин сконфуженного чмокнул уголком рта.
– Что? Не найдется?
– Поставок не было. Но я знаю, у кого найдется точно. Сходишь туда, и тебе дадут бутылку. Она будет за мой счет.
– Послушай, нет…
– Да. Не обсуждается. Ты вернулась – вот что важно. Это и мой праздник тоже. – Филин склонился над стойкой, принялся коротким карандашом набрасывать записку. – Отдашь это Гринбергу.
– Из «Двух Лун»?
– Да.
Записку я взяла, но с места не двигалась. «Две Луны» – бар, где мы встретились с Пью, откуда уехали к нему домой.
– Ты съездишь? Или мне?
Фил неверно истолковал мое замешательство, подумал, что я все еще слишком слаба.
– Съезжу, все в порядке. – Однажды мне придется встретиться со всеми своими демонами. Почему не теперь? – Спасибо тебе.
Меня потрепали по голове, как в детстве.
Гринберг был мужиком хватким, деловым, но иногда противным. Циничным. На записку он едва взглянул, и я поняла, что Орин позвонил ему, предупредил о моем визите. В «Двух Лунах» тоже было многолюдно; в углу играл музыкальный автомат. Чьи-то пьяные голоса вторили вокалу Лизы Трусски, выводили строчки: «А мы прорвемся, и наступят времена…» В этот момент я еще раз подумала о том, что всегда буду любить Третий Район сильнее Первого. За открытые души людей, пусть не всегда наполненные счастьем, но честные и искренние в своих эмоциях. Пусть у нас грязно, темно и прокурено, но здесь люди ценили людей, а не их нажитые состояния или статусы.
– Бутылку розового? Ого… Что празднуешь, Мэй?
Мы были с ним знакомы лишь шапочно, и в прошлый мой визит сам хозяин в баре отсутствовал. Сейчас он помогал бармену, в этот момент курсирующему с подносом по залу.
– Да так.
Я не собиралась делиться подробностями своей жизни со всеми. Гринберг, чей притон всегда ценили за наличие разнообразных алкогольных изысков, усмехнулся.
– А я думал, ты опять ищешь Слепого Пью. Если так, ты чуть-чуть опоздала, он свалил полчаса назад.
Слепого…Пью?
В моей голове колыхнулось ощущение дежавю. Не выказав на лице эмоций, я лишь хмыкнула.
– Слепой Пью давно уже…не слепой. Насколько я знаю.
– Да ну? Все такой же, как безглазый кирзовый сапог. Он сегодня заходил, чтобы пропустить пару стаканов виски, запинался об углы.
Что-то замерло во мне при этих словах.
«Снова слепой?» Значит, не показалось мне тогда, что он споткнулся? Внутри ворох из эмоций, и главная – смятение. Растерянность, непонимание – как?
– Куда он уехал?
Зачем мне знать об этом? Пью – больше не мое дело, не часть моей жизни.
– Да туда же… Насколько я знаю, он живет в той же квартире, которую вы посещали вместе.
Мне нахально подмигнули и протянули пузатую бутылку розового вина из темного стекла. Тяжелую, чуть пыльную.
– Передавай ему привет, если навестишь. И да, купи ему уже трость…
Гринберг хрипло рассмеялся мне вслед, но пошлость в его тоне даже не задела. Он переключится на других посетителей через несколько секунд и забудет обо мне, как и я о нем.
Я стояла у входа в «Луны» с бутылкой в руках и не знала, что делать. Мне все равно… Мне должно быть все равно, но растревожилось сердце. Почему Эггерт ослеп снова? Проценты в его Лейке грохнулись на тридцать пунктов? Не может быть. Да, боль, да, вина, но чтобы столько? А после пришла мысль о том, что, возможно, Пью просто не зажил тогда душой окончательно. Да, он стал зрячим, потому что процентная планка превысила некий предел, но если она превысила его ненамного? А после опустилась… Тогда тридцати процентов не нужно. Быть может, он все еще помнил о содеянном Стеллой, помнил, как коллеги подставили его, а после отдал тот приказ… Наверное, если бы за последние трое суток я не отпустила обиды, не простила все, что случилось со мной в Кирстауне, я бы никуда не поехала.
А так, не уверенная в том, что прямо сейчас делаю что-то правильно, я махнула рукой такси.
Тот же подъезд. Тот же этаж.
И незапертой оказалась дверь в квартиру.
Сердобольная – да. Мягкотелая – да. Но я не могла его оставить в таком состоянии. И потому вошла внутрь.
Он стоял у окна, опершись руками на подоконник. Тяжелая поза, тяжелые мысли. И он выпил. Странно, но мне нравились его отрицательные черты, такие как желание накатить, когда тяжело. Они показывали мне, что Эггерт все же не машина, он человек. Отлично прячущий от других настоящие переживания.
Я прикрыла за собой дверь и какое-то время стояла без движения. В квартире тишина. После произнесла:
– Это я.
– Я знаю. – Оэм даже не обернулся. – Я узнал тебя по шагам, по дыханию и по движениям.
Когда-то ему пришлось пробыть слепым продолжительное время, он научился слышать то, что не слышат другие.
