Наверное, только теперь мне стало понятно, насколько сильно я продолжаю его любить. Может, эта любовь вечна, может, она продлится даже тогда, когда я выйду замуж за другого, нарожаю ему ребятишек. Бывают такие чувства, которые не гаснут, даже если их пытаешься зарыть.
Потому что я молчала долго (Эггерт не мог видеть, что я попросту им любовалась, вновь и вновь принимая тот факт, что никуда мои чувства не делись), Пью спросил:
– Что ты здесь делаешь?
– Мне сказали в «Двух Лунах», что ты…слеп.
– Ты пришла, чтобы в этом убедиться? Тогда убеждайся.
Он повернулся от окна. Те же самые печальные расфокусированные глаза, как и когда-то. И невеселая улыбка на губах. Не улыбка даже – тень пролегшего на сердце шрама. Выпивший, он становился легче, смешливее или насмешливее, куда-то пропадала тяжесть «зрячего Эггерта», и общаться с ним было легче. Под действием алкоголя он нравился мне тоже. Беда. Видимо, если человек тебе дорог, он дорог тебе любой.
– Мне посоветовали купить тебе трость.
– Обойдусь.
– Почему ты…здесь?
– Быть может, потому что я не могу далеко уйти?
Что-то менялось в нем слепом. Находясь в таком состоянии, он не злился – он просто принимал жизнь. И вспомнился лабиринт, тот момент, когда я хотела сбежать. Тогда «Пью» тоже заранее понял, чем все закончится. Понял, но не стал агрессивным, не стал даже хитрым, он просто…согласился. Чем и подкупил. Наверное, в такие моменты понимаешь, добрый перед тобой человек или злой, пусть подобные определения используются только в детских книжках. Эггерт никогда не был ни подлым, ни бездушным, просто, имея зрение, он пер вперед как машина, а ослепнув, тормозил. Пил и размягчался, как теперь.
– Ты мне нравишься…таким.
– Я помню. Ты пришла, чтобы мне об этом напомнить?
В голосе ни тени раздражения, но странная печаль, смешанная с благодарностью за этот момент – он не любил быть один.
«Поговори со мной», – я помнила, как он попросил об этом в прошлый раз.
– Женщины обожают беспомощных мужчин?
– Ну… – я сдержала улыбку, – вы тогда…не такие страшные.
– Я рад.
И все же он хотел побыть один, теперь я отчетливо чувствовала, насколько тяжелая плита придавила ему сердце.
Паузы в нашем разговоре постоянно затягивались. Он молчал, помнил о том, что я просила его более никогда не приходить. Я же понимала, что рада его видеть. Вопреки всему. Мне всегда было легче с ним рядом, чем без него, и снова хотелось поддаться слабости. В конце концов, это мой вечер.
– Ты хотела меня о чем-то спросить?
– Да. – Я помедлила. – У меня три вопроса.
– Задавай.
Я вдруг осознала, что нет, он не нравится мне беспомощным, я приняла его неукротимую суть и характер, они шли ему куда больше этой «палки в колесе».
– Скажи, если я буду тратить деньги, которые ты дал, меня не поймают за руку?
– С чего бы этому случиться?
– С того, что в Первом Районе я числюсь преступницей. К тому же мертвой.
– В Первом Районе никто так и не установил твою личность. Не успел.
– Мне все равно следует сменить документы? Ведь у них остались фото…
– Не стоит. – Он на короткий момент снова стал генералом Эрдиганом, разбирающимся во всех вопросах. – Если бы нашу с тобой связь обнаружили до момента официального закрепления за мной должности, нас бы казнили обоих. Это не по правилам, но так бы случилось, я знаю. Теперь, когда мое звание снова закреплено за мной, тебя никто не посмеет тронуть, так как ты человек, помогший должностному лицу восстановить справедливость. Тебя наградят, а не посадят.
– Как изменчива жизнь, – я хмыкнула. Все-таки история может вкратце упомянуть меня как героя, оказывается. Не то что бы мне этого хотелось.
– Значит, с документами все в порядке, это хорошо.
– Второй вопрос?
Он был дурацким. Но он мучил меня уже не первый день.
– Как люди называют твою маму?
Я должна была понять, на чем я тогда спалилась с пресловутым садовником.
Пью улыбнулся, он понял, почему я спрашиваю. И его улыбка плавила мое сердце, как восковое.
– Баронесса фон Эрдиган.
Ох, значит, там в ходу не только звания, но и титулы. Вероятно, некий знатный род с древними корнями.
– Лучше бы ты мне сказал ее так и называть. И тогда этот поганый дед не сдал бы меня.
– Он сдал бы все равно. Он увидел процент твоей Лейки.
Ладно, согласна, мой косяк.
– Третий вопрос?
Меня тянуло к Эггерту как магнитом. Куда-то исчезала логика, и хотелось просто прижаться к нему, как когда-то. Пусть всего на минуту.
– Почему? – спросила я тихо и шагнула ближе. – Почему ты снова ослеп?
– Может, потому что мы, люди Первого Района, очень «нежные»? Крайне чувствительные к перепадам процентов в Лейке.
Он помнил мой сарказм, просочившийся однажды. Он его не забыл.
– Может быть, – я все еще так считала. Чуть-чуть. И потому опять не сдержала улыбку, которая, впрочем, быстро погасла. – А если серьезно?
