– Надо модифицировать твою Лейку, убрать в ней проценты.
Он продолжал держать мое лицо, а мне казалось, что он держит всю меня. Не знаю как, но целиком. Вместе с душой.
– А так можно?
– Да. Есть программа. И твоя Лейнхарта будет такой же, как моя.
– Значит, ты все знал тогда… Когда я спросила тебя о различиях в Лейках в лохани.
Эггерт был красив, когда улыбался. Он знал так много. Он собирался сделать, разработать и создать еще больше, он намеревался перевернуть этот мир. Ввернулась тут же в сознание беспокойная мысль о том, что рядом с таким мужчиной должна быть особенная женщина. Его невидимый стержень, его опора. Смогу ли я? А после подумалось, что как раз я и смогу. Я верю в его идеи, я горю ими теперь так же сильно, как и он, я всегда найду, как поддержать. Разве не такой должна быть жена генерала? Как же пафосно, почти смешно от важности это звучит. Стелла ей быть не смогла бы: она не верила в Оэма, она не восхищалась им.
– Я верну тебе ту лохань. И домик. И бесконечные дни в радости.
– И себя в постели.
– И себя в постели.
Невероятно ценно было ощущать, что ему нужен именно мой стержень и ничей другой. Мое умение верить и просто я рядом.
Теперь мы оба знали, что постель, если мы не приблизимся к ней, сама приблизится к нам со скоростью света.
– Твоя мама… – шепнула я, – я…слишком…другая…
– Моей маме…ты очень понравилась. Ты еще увидишь это сама. А сейчас…я хочу…
Я поняла это по его ставшей чуть жестче ладони, но очень глубокому намерению, проявившемуся в глазах, по той самой мужской ауре, которая воздействует так, что ты уже не можешь уйти.
– Сейчас ты…хочешь…начать отдавать мне долги?
– Именно так.
– Только…не все разом.
– Я буду делать это…последовательно. Постепенно. И это займет годы.
Мне вдруг стало ясно, что мечта сбылась – моя мечта о себе счастливой. Что та девчонка в моем воображении со светящимися глазами и я в реальности – одна и та же личность. Что мы наконец совпали.
Я просто обняла его. Сильного, цельного, стального и мягкого – обняла своего Эггерта.
Они крутили бумагу о переходе долго, передавали друг другу; отец даже потер печать ногтем. Полагал, что поддельная?
– Кристинка, но зачем она нам? – спросила наконец мать. Удивленная и больше подавленная. – На что мы будем там жить? Даже если продадим эту квартиру. Там что делать? Снимать? Надолго ли хватит средств?
– Средства есть, – я подтянула к себе блокнот и вывела на нем цифру. Огромную даже теперь и даже для меня. – У меня есть деньги. Вот столько.
То, что было изображено на странице, повергло родителей в еще большую тревогу.
– Это…слишком…много… У тебя не может быть… Где ты… – Мама качала головой, не могла подобрать слов, боялась меня обидеть. И все же спросила: – Кого ты обворовала?
Они догадывались про меня и «род моей деятельности». До них доходили обрывки слухов. Чем-то, желая поддержать отца, делился дядя Бредди. Не для того, чтобы навредить, но чтобы заверить, что со мной все в порядке.
В полутемной маленькой квартире тесно – сервант, старая посуда, шкафы, кухонный, хромающий на одну ножку, стол. Следовало бы обидеться, но я не обиделась, покачала головой.
– Я ничего…не воровала. Это честно…заработанные деньги. И их хватит на два дома – вам и мне.
– Заработала.
Материнский голос прозвучал желчно. И застыл в усталых глазах упрек: мол, столько заработать невозможно, даже если трудиться ночами и на трех работах. Она мне не верила. Если бы моя дочь принесла столько, я бы не поверила ей тоже. Или с большим трудом. С очень большим. Но что-то загорелось у отца внутри, и он откинул вопросы в сторону.
– Я хочу купить дом своих родителей, – произнес он, протрезвев. Он и до этого, впрочем, не был слишком пьян, но теперь стал серьезен и чуть-чуть окрылен.
– Дом твоих родителей стар, он разваливается, – отозвалась жена, – мы же узнавали… Стены, крыша – там все нуждается в ремонте.
– Я починю его своими руками.
– Ты?
– Я. У меня не хватает пальцев, но хватает рук, и они кое-что еще могут.
Отец очень долго не имел ни цели, ни мечты. Он понимал, что меня тоже стоит вопрошать по поводу моих «заработков», но желание выдохнуть наконец и занять голову чем-то, помимо алкоголя, взяло верх.
– Надин, сделаем тебе мастерскую.
Я мысленно порадовалась – он не разучился мечтать.
– Мастерскую? Для чего?
– Для твоих акварелей, – поддержала я папу.
– Да я рисовать разучилась много лет назад.
– Талант не пропадает.
– И глаза уже не видят…
– Я вылечу твои глаза.
– Как? Ты на доктора отучилась?
Я не стала посвящать ее в подробности. Мне хватало того, что чувства своих родителей здесь, в тесном пространстве квартиры, я ощущала очень хорошо. Их волнение, беспокойство, застой, постоянную печаль. След безнадеги. И прямо сейчас я потихоньку проветривала их головы, впускала туда свежий ветер. И больше не казалось, что я вычищаю чужие нужники, – я чувствовала любовь. Это мои отец и мать, и они самые прекрасные на свете.
– Вот увидишь, – прошептала я тихо.
– Надин… – Я давно не видела отца таким. Робко воодушевленным, что ли. – Мы все там починим. Постепенно.
