Сэр Малькольм всегда возвращался домой с унынием в сердце, так повелось еще со времени первой жены. Но дома ожидался большой прием по случаю охоты на куропаток, и он хотел вернуться загодя. Конни, загорелая и красивая, сидела молча, не замечая пробегающих за окном красот.
– Немножко грустно возвращаться в Рагби, – сказал отец, заметив ее тоскливое выражение.
– Еще не знаю, вернусь ли я в Рагби, – сказала она с пугающей резкостью. В его синих выпуклых глазах мелькнул испуг, как у человека, чья совесть не совсем спокойна.
– Что это вдруг? – спросил он.
– У меня будет ребенок.
Она до сих пор не говорила об этом ни одной живой душе. А сказав, словно преступила какой-то рубеж.
– А как ты знаешь?
– Вот так и знаю, – улыбнулась Конни.
– Конечно, не от Клиффорда?
– Нет, конечно. Совсем от другого мужчины.
Ей было приятно немного помучить отца.
– Я с ним знаком?
– Нет. Ты его никогда не видел.
Оба помолчали.
– Какие у тебя планы?
– В том-то и дело, пока никаких.
– А что Клиффорд? С ним это можно как-то уладить?
– Думаю, можно. После вашего последнего разговора он мне сказал, что не возражает против ребенка. Если, конечно, я не буду разглашать тайну рождения.
– Самое разумное, что можно придумать в его положении. Тогда, значит, все в порядке.
– В каком смысле? – Конни заглянула ему прямо в глаза. Они были большие, синие, как у нее, только смотрели чуть сконфуженно, как смотрит провинившийся мальчишка или скучающий себялюбец, добродушный и вместе ироничный.
– Значит, ты можешь подарить семейству Чаттерли и Рагби-холлу наследника и нового баронета?
Чувственное лицо сэра Малькольма расплылось в довольной улыбке.
– Я этого не хочу.
– Почему? Считаешь, что у тебя есть обязательства перед другим мужчиной? Хочешь знать мое мнение, дитя мое? Общество держится крепко. Рагби-холл стоит и будет стоять. Наш круг – более или менее надежная штука. И надо, по крайней мере внешне, соблюдать его правила. В частной жизни мы вольны потакать своим чувствам. Но чувства ведь непостоянны. Сегодня тебе нравится этот мужчина, через год – другой. А Рагби-холл незыблем. Не бросайся Рагби-холлом, раз уж он твой. А развлекаться – развлекайся на здоровье. Разумеется, ты можешь уйти от Клиффорда. У тебя есть независимый доход – единственная надежная опора. Но он не очень велик. Роди маленького баронета для Рагби-холла. И ты поступишь очень благоразумно.
Сэр Малькольм откинулся в кресле и опять улыбнулся. Конни молчала.
– Надеюсь, ты наконец-то встретила настоящего мужчину, – продолжал сэр Малькольм, чувствуя в крови молодой огонь.
– Да, и в этом все дело. Не так-то много сейчас настоящих мужчин.
– Не много, к сожалению, – согласился отец. – Но надо сказать, что и ему повезло. У тебя с ним нет никаких осложнений?
– Никаких! Он предоставил все решать мне.
– Вот и славно! Благородный молодой человек.
Сэр Малькольм сиял. Конни была его любимица, ему импонировала в ней женщина. Она не то что Хильда, ничего не взяла от матери, или почти ничего. Он всегда недолюбливал Клиффорда. И теперь был счастлив и как-то особенно нежен с дочерью, как будто неродившийся младенец был зачат им самим.
Он отвез ее в гостиницу «Хартленд», проводил в номер и отправился к себе в клуб. Конни отказалась провести с ним этот вечер.
В гостинице ее ждало письмо от Меллорса: «Я не могу прийти к тебе в гостиницу. Буду ждать тебя в семь у «Золотого петуха» на Адам-стрит».
И вот он стоит на лондонской улице – высокий, стройный, в темном из тонкой ткани костюме, совсем непохожий на егеря из Рагби-холла. Его отличало природное достоинство, но в нем не было вида «от дорогого портного», присущего ее классу. Она, однако, с первого взгляда поняла, что может появиться с ним где угодно. В нем была порода, что ценится выше классовых признаков.
– Вот и ты! Ты прекрасно выглядишь!
– Я – да. Чего нельзя сказать о тебе.
Конни обеспокоенно вгляделась в его лицо. Похудел, обозначились скулы. Но глаза ласково улыбались, и у нее отлегло от сердца: с ним не надо соблюдать манеры. От него к ней шли волны тепла, и на душе у нее стало покойно, легко и радостно. Чисто женское, обостренное сейчас чутье сказало ей: «С ним я счастлива». Никакая Венеция не могла дать ей этой полноты счастья и умиротворения.
– Тебе было очень плохо? – спросила она, сидя за столом напротив него.
Он очень похудел, сейчас это было особенно заметно. Его рука, такая знакомая, лежала на столе покойно, как спящее животное. Ей так хотелось взять и поцеловать ее, но она не смела.
– Люди чудовищны, – сказал он.
– Тебя это очень мучило?
– Очень. И всегда будет мучить. Я знал – глупо мучиться, но ничего не мог поделать.
– Ты чувствовал себя как собака с привязанной к хвосту жестянкой? Это мне Клиффорд написал.
Он поднял на нее глаза. Жестоко передавать ему слова Клиффорда: гордость его была уязвлена.
– Да, наверное.
Конни еще не знала, в какое бешенство приводят его нанесенные ему оскорбления. Оба замолчали надолго.
– Ты скучал обо мне? – первой заговорила Конни.
– Я был рад, что ты далеко от всего этого кошмара.
Опять молчание.
– А кто-нибудь поверил про нас с тобой?
