– Но способ она выбрала для этого чудовищный.
– Но ты ведь действительно ее не любил. И этим причинял ей боль.
– Как я мог ее любить? Я пытался. Но она всегда посылала меня в нокдаун. Давай не будем говорить об этом. Это рок. И она обреченная женщина. Если бы можно было, я бы пристрелил ее в тот раз, как фазана: это бешеная собака в образе женщины! Если бы можно было пристрелить ее и покончить разом с этой мукой! Подобные действия должны разрешаться законом. Когда женщина не знает удержу своим прихотям, она способна на все. Она становится опасна. И тогда выбора нет – кто-то должен пристрелить ее.
– А если мужчина не знает удержу своим прихотям, его тоже надо пристрелить?
– Да, конечно! Но я должен избавиться от нее. Иначе она снова объявится и доконает меня. Что я хотел сказать – мне надо получить развод, если это возможно. Так что мы должны быть предельно осторожны. Нигде не показываться вместе. Если она нас выследит, я за себя не ручаюсь.
Конни задумалась.
– Значит, нам пока нельзя быть вместе? – спросила она.
– По крайней мере полгода, а может, и больше. Я думаю, что развод закончится в сентябре. Значит, до марта придется соблюдать предельную осторожность.
– А маленький родится в феврале.
– Провалились бы они в тартарары, все эти клиффорды и берты.
– Ты не очень-то к ним милостив.
– Милостив? К ним? Да предание смерти таких, как они, – акт величайшего гуманизма. Ведь их жизнь на самом деле профанация жизни. Душа в такой оболочке испытывает адовы мучения. Смерть для нее – избавительница. Я просто должен получить разрешение пристрелить обоих.
– Но ты бы не смог их пристрелить.
– Смог бы. И пристрелил бы с меньшим угрызением совести, чем хорька. Хорек красивый, и не так много их осталось. А этим имя – легион. На них у меня рука не дрогнет.
– Слава богу, что ты не можешь решиться на беззаконие.
– Да, не могу, к сожалению.
Конни было о чем подумать. Ясно, что Меллорс хочет бесповоротно избавиться от Берты. И он, конечно, прав: поведение Берты чудовищно. Значит, ей придется жить одной всю зиму до весны. Может, удастся за это время развестись с Клиффордом. Но как? На суде обязательно всплывет имя Меллорса. И это поставит крест на его разводе. Какая тоска! Неужели нельзя убежать куда-нибудь на край земли, чтобы освободиться от ненавистных уз?
Нельзя. В наши дни любой край земли в пяти минутах от Чаринг-Кросс. Радио уничтожило расстояния. Царьки Дагомеи и ламы Тибета слушают передачи из Лондона и Нью-Йорка.
Терпение! Терпение! Мир – огромный, сложный и злокозненный механизм, и, чтобы избежать его сетей, надо вести себя хитро.
Конни решила открыться отцу.
– Понимаешь, – начала она, – он был лесничим у Клиффорда. Но до этого служил в армии офицером в Индии. А потом, как полковник Флоренс, решил воевать в одиночку.
Сэр Малькольм, однако, не разделял ее симпатий к беспокойному мистицизму знаменитого полковника. Он предвидел унизительную для себя шумиху; его рыцарскому достоинству более всего претила гордыня самоуничижения.
– Кто он по рождению, этот твой лесничий? – раздраженно спросил он.
– Он родился в Тивершолле, сын шахтера. Но он вполне пристоен.
Титулованный художник начал сердиться:
– Сдается мне, он не лесничий, а золотоискатель. А ты для него – золотая жила.
– Нет, папа, это не так. Когда ты его увидишь, ты сразу поймешь. Он – мужчина. Клиффорд давно невзлюбил его за непокорный нрав.
– По-видимому, в нем в кои-то веки заговорил здоровый инстинкт.
Скандальная связь дочери с лесничим – нет, он не может с этим смириться. Пусть бы связь, он не ханжа. Но не скандальная.
– Меня этот парень меньше всего волнует. Видно, что он сумел вскружить тебе голову. Но ты подумай, какие пойдут разговоры. Подумай о моей жене, как она это воспримет!
– Я знаю, досужие языки – это ужасно! Особенно если принадлежишь к хорошему обществу. К тому же он жаждет получить развод. И я подумала, может, мы вообще не будем упоминать имени Меллорса? Скажем, что этот ребенок от какого-то другого мужчины.
– От другого мужчины! От кого же?
– Ну, может, от Дункана Форбса. Мы с ним дружим всю жизнь. Он довольно известный художник. И я ему всегда нравилась.
– У‑уф, черт побери! Бедняга Дункан! А ему-то от этого какая корысть?
– Не знаю. Но, может, ему это даже понравится.
– Ты думаешь, понравится? Странный же он человек, если так. У тебя с ним что-нибудь было?
– Нет, конечно. Да ему это и не надо. Для него счастье не в обладании, а чтобы я была рядом.
– Господи, что за поколение!
– Больше всего на свете он хочет, чтобы я позировала ему. Но я этого не хочу.
– Бог ему в помощь. Он и без того выглядит довольно-таки жалко.
– Но ты не возражаешь, если о нем будут говорить как об отце?
– Но, Конни, это же обман.
– Знаю. Это ужасно, но что я могу поделать.
– Обманывать, хитрить… Нет, я, видно, зажился на этом свете.
– Ты, конечно, можешь так говорить, если сам никогда не хитрил и не юлил в своей жизни.
– Но у меня это было совсем по-другому, уверяю тебя.
– У всех это по-другому.
