Конни любовалась малышом и в то же время, как никогда мучительно остро, ощущала свою ненужность – ненужность женщины! Невыносимо!..
Лишь одно желание было у нее в те дни: поскорее уйти в лес, к сторожке. А все остальное в жизни – мучительный сон. Иногда, правда, ей приходилось целый день проводить в Рагби, исполнять роль гостеприимной хозяйки. В такие дни она чувствовала, как пуста ее душа, пуста и ущербна.
А однажды она сбежала из дому в пять часов, после чая, даже не узнав, ожидают ли вечером гостей. Она едва не бегом бежала через парк, словно боялась: вот-вот окликнут, вернут. Когда она дошла до леса, солнце уже садилось. Но закатный румянец будет еще долго играть в небе, поэтому Конни решительно пошла дальше, не замечая цветов под ногами.
К сторожке она прибежала раскрасневшись, запыхавшись, едва помня себя. Егерь, в одной рубашке, как раз закрывал клетки с выводком на ночь, чтоб их маленьким обитателям покойно спалось. Лишь три тонконогих птенчика бегали под навесом, не внимая призывному кудахтанью заботливых матерей.
– Мне непременно нужно увидеть малышей! – еще не отдышавшись, проговорила она и смущенно взглянула на егеря, хотя в эту минуту он для нее почти не существовал. – Сколько их уже?
– Пока тридцать шесть! Совсем неплохо! – ответил егерь.
Он тоже с необъяснимой радостью смотрел на новорожденных.
Конни присела перед крайней клеткой: Трое малышей тут же спрятались, выставив любопытные головки из-под золотистых материнских крыльев. Вот двое скрылись совсем, остался лишь один, – на фоне пышного тела наседки темная головка его казалась маленькой бусинкой.
– Так хочется их потрогать! – Она робко просунула ладонь меж прутьями клетки. Наседка тут же яростно клюнула ладонь, и Конни, вздрогнув, испуганно отдернула руку.
– Ой! Больно! За что ж она меня так не любит? Ведь я их не обижу! – изумленно воскликнула она.
Егерь, стоявший подле нее, рассмеялся, присел, спокойно и уверенно, не торопясь, сунул руку в клетку. Старая курица хоть и клюнула его, но не так злобно. А он спокойно, осторожно, зарывшись пальцами в оперение квочки, вытащил в горсти слабо попискивающего птенца.
– Вот, пожалуйста! – раскрыл ладонь и протянул его Конни.
Она взяла щуплое, нежное существо обеими руками. Цыпленок попытался встать на тоненькие ножки, Конни чувствовала, как бьется сердце в этом почти невесомом тельце. Но вот малыш поднял красиво очерченную головку, смело, зорко огляделся и слабо пискнул.
– Какой прелестный! Какой отважный! – тихо проговорила Конни.
Егерь, присев на корточки рядом, тоже с улыбкой смотрел на маленького смельчака в руках Конни. Вдруг он заметил, как ей на запястье капнула слеза.
Он сразу же поднялся, отошел к другой клетке. Внезапно внутри вспыхнуло и ударило в чресла пламя, которое, как он надеялся, потухло навеки. Он постарался справиться с искушением, отвернувшись от Конни. Но пламя не унималось, оно опускалось все ниже, оплетая колени.
Он вновь повернулся, взглянул на Конни. Она по-прежнему стояла на коленях у клетки, вытянув руки, очевидно, чтобы птенчику было удобнее перебраться к матери-наседке. И столько во всем ее облике невысказанной тоскливой неприкаянности, что все внутри у него перевернулось от жалости к ней.
Не сознавая, что делает, он быстро подошел, присел рядом, взял из ее рук птенца – она по-прежнему боялась наседкиного клюва – и посадил его в клетку. А пламя в паху все разгоралось и разгоралось.
Он с опаской поглядел на Конни. Она сидела отвернувшись, закрыв глаза, выплакивая всю боль и одиночество своего поколения. Сердце у него дрогнуло, наполнилось теплом, словно кто заронил искру, он протянул руку, положил ей на колено.
– Не нужно плакать, – тихо проговорил он. Она закрыла лицо руками: надломилось что-то в душе, а все остальное не столь важно.
Он положил руку ей на плечо и начал нежно-нежно гладить по спине, не понимая, что делает. Рука бессознательно двинулась вниз, дошла до ложбинки меж ягодицами и стала тихонечко, как в полусне, ласкать округлое бедро.
Конни отыскала скомканный носовой платок и принялась вытирать слезы. Она тоже ничего не видела вокруг.
– Может, зайдете в сторожку? – донесся до нее спокойный, бесстрастный голос егеря.
Обняв ее за плечи, он помог ей подняться и неспешно повел в сторожку. Только там снял руку с плеча, отодвинул в сторону стул, стол, достал из шкафчика с инструментами бурое солдатское одеяло, аккуратно расстелил на полу. Конни стояла как вкопанная и не сводила глаз с его лица – бледного и застывшего, как у человека, который смирился перед судьбой.
– Ложитесь, – тихо произнес он и закрыл дверь – в сторожке сразу стало темным-темно.
С необъяснимой покорностью легла она на одеяло. Почувствовала, как нежные руки, не в силах унять страстную дрожь, касаются ее тела. Вот рука на ощупь нашла ее лицо, стала осторожно поглаживать – с беспредельным, уверенным спокойствием. Вот щекой она почувствовала прикосновение губ.
