Она лежала не шевелясь, словно в забытьи, словно в волшебном сне. Вдруг затрепетала: его рука, путаясь в складках одежды, неуклюже тянулась к застежкам. Но, найдя их, стала действовать умело и сноровисто. Медленно и осторожно освободил он ее от узкого шелкового платья, оставил его в ногах. Затем, не скрывая сладостного трепета, коснулся ее теплого тела, поцеловал в самый пупок. И, не в силах сдерживаться долее, овладел ею. И сразу же, вторгшись в ее нежную, словно спящую плоть, он исполнился почти что неземным покоем. Да, в близости с этой женщиной он испытал наивысший покой.
Она по-прежнему лежала недвижно, все в том же полузабытьи; отдала ему полностью власть над своим телом, и собственных сил уже не было. Его крепкие объятия, ритмичное движение тела и, наконец, его семя, упругой струей ударившее внутри, – все это согрело и убаюкало Конни. Она стала приходить в себя, лишь когда он, устало дыша, прильнул к ее груди.
Только сейчас у нее в сознании тускло промелькнула мысль: а зачем это все? Почему так вышло? Нужно ли это? Почему близость с этим человеком всколыхнула ее, точно ветер – облако, и принесла покой? Настоящее ли это чувство?
Современная женщина не в силах отключить разум, и бесконечные мысли – хуже всяких пыток. Так что ж это за чувство? Если отдаешь себя мужчине всю, без остатка, – значит, чувство настоящее; если душа твоя точно замкнутый сосуд – любая связь пуста и ничтожна. Конни чувствовала себя старой-престарой, прожившей миллионы лет. И душа ее как свинцом налилась: нет больше сил выносить самое себя. Нужно, чтобы кто-то разделил с ней эту ношу. Да, разделил ношу.
Мужчина рядом лежит молча. Загадка. Что он сейчас чувствует? О чем думает? Ей неведомо. Он чужой, она его пока не знает. И нужно лишь терпеливо дожидаться – нарушить столь загадочную тишину у нее не хватает духу. Он по-прежнему обнимал ее, она чувствовала тяжесть его потного тела, такого близкого и такого незнакомого. Но рядом с ним так покойно. Покойно лежать недвижно в его объятиях.
Конни поняла это, когда он пошевелился и отстранился от нее, точно покидал навсегда. Нашел в темноте ее платье, натянул ей до колен, встал, застегнулся и оправил одежду на себе. Потом тихо открыл дверь и вышел.
Конни увидела, что на верхушках дубов догорают закатные блики, а в небе уже стоит молодой серебряный месяц. Она вскочила, застегнула платье, проверила, все ли опрятно, и направилась к двери.
Кустарник подле дома уже скрылся в сумеречных тенях. Но небо еще светло и прозрачно, хотя солнце и зашло. Егерь вынырнул из темных кустов, белое лицо выделялось в густеющих сумерках, но черт не разобрать.
– Ну что, пойдемте? – спросил он.
– Куда?
– Провожу до ворот усадьбы.
Наскоро прибравшись, он запер дверь и пошел вслед за Конни.
– Вы не жалеете, что так вышло? – спросил он, поравнявшись с ней.
– Нет! Нет! А вы?
– Нисколько! – И чуть погодя прибавил: – Хотя много всяких «но».
– Каких «но»? – не поняла Конни.
– Сэр Клиффорд. Все прочее. Да мало ли нервотрепки.
– Почему нервотрепки? – огорчилась Конни.
– Так уж испокон веков. И вам нервы помотают тоже. Испокон веков так. – И размеренно зашагал дальше.
– Значит, вы все-таки жалеете? – переспросила она.
– Отчасти, – взглянув на небо, ответил он. – Думал, что уж навсегда с этим разделался. И на тебе – все сначала!
– Что – все сначала?
– Жизнь.
– Жизнь?! – эхом повторила она, и голос дрогнул.
– Да, жизнь, – сказал он. – От нее не спрячешься. А если и удается тихую заводь найти, почитай что и не живешь, а похоронил себя заживо. Ладно, если кому суждено снова мне душу всю разворотить, значит, так тому и быть.
Конни все представлялось по-иному, и все же…
– Даже если это любовь? – улыбнулась она.
– Что бы ни было, – ответил он.
Почти до самых ворот они шли по темному лесу молча.
– Я вам не противна? – спросила она задумчиво.
– Нет, конечно же, нет! – И он вдруг крепко прижал ее к груди, страсть снова потянула его к этой женщине. – Нет, мне было хорошо, очень хорошо. А вам?
– И мне было хорошо, – немного слукавила она, ибо тогда почти ничего не чувствовала.
Он нежно-нежно поцеловал ее, нежно и страстно.
– Как жаль, что на свете так много других людей, – грустно заметил он.
Конни рассмеялась. Они подошли к калитке. Меллорс открыл, впустил Конни.
– Дальше я не пойду, – сказал он.
– Хорошо! – Она протянула на прощание руку. Но он сжал ее в своих ладонях.
– Прийти ли мне еще? – неуверенно спросила она.
– Конечно! Конечно!
И Конни направилась через парк к дому.
Он отошел за ворота и долго смотрел ей вслед. Серые на горизонте сумерки сгущались подле дома, и в этой мгле все больше растворялась Конни. Она пробудила в нем едва ли не досаду: вроде бы совсем отгородился от жизни, а Конни снова вовлекает его в мир. Дорого придется ему заплатить – свободой, горькой свободой отчаявшегося человека. И нужно ему лишь одно: оставаться в покое.
