– Наконец-то, ваша милость! Я уж подумала, не заблудились ли вы? – игриво защебетала она. – Сэр Клиффорд, правда, еще о вас не справлялся. У него в гостях мистер Линли, они сейчас беседуют. Вероятно, гость останется на ужин?
– Вероятно, – отозвалась Конни.
– Прикажете задержать ужин минут на пятнадцать? Чтобы вы успели не торопясь переодеться.
– Да, пожалуйста.
Мистер Линли, главный управляющий шахтами, пожилой северянин, по мнению Клиффорда, недостаточно напорист. Во всяком случае, по теперешним, послевоенным, меркам и для работы с теперешними шахтерами, которым главное – «не особенно надрываться». Самой Конни мистер Линли нравился, хорошо, что приехал без льстивой жены.
Линли остался отужинать, и Конни изобразила столь любимую мужчинами хозяйку: скромную, предупредительную и любезную, в больших голубых глазах – смирение и покой, надежно скрывающие истинное состояние. Так часто приходилось играть эту роль, что она стала второй натурой Конни, ничуть не ущемляя натуру истинную. Очень странно: во время «игры» из сознания Конни все остальное улетучивалось.
Она терпеливо дожидалась, пока сможет подняться к себе и предаться наконец своим мыслям. Похоже, долготерпение – самая сильная ее сторона.
Но и у себя в комнате она не смогла сосредоточиться, мысли путались. Что решить, как ей быть? Что это за мужчина? Впрямь ли она ему понравилась? Не очень, подсказывало сердце. Да, он добр. Теплая, простая доброта, нежданная и внезапная, подкупила не столько ее душу, сколько плоть. Но как знать, может, и с другими женщинами он добр, как и с ней? Пусть, все равно, ласка его чудесным образом успокоила, утешила. И сколько в нем страсти, крепкого здоровья. Может, не хватает ему самобытности, ведь к каждой женщине нужен свой ключ. А он, похоже, одинаков со всеми. Для него она всего лишь женщина.
Может, это и к лучшему. В конце концов, он, в отличие от других мужчин, увидел в Конни женщину и приласкал. Прежде мужчины видели в ней лишь человека, а женского начала попросту не замечали или, того хуже, презирали. С Констанцией Рид, или леди Чаттерли мужчины были чрезвычайно любезны, а вот на ее плоть любезности не хватало. Этот же мужчина увидел в ней не Констанцию или леди Чаттерли, а женщину: он гладил ее бедра, грудь.
Назавтра она снова пошла в лес. День выдался тихий, но пасмурный. У зарослей лещины на земле уже показался сочно-зеленый пушок, деревья молча тужились, выпуская листья из почек. Она чувствовала это всем своим телом: накопившиеся соки ринулись вверх по могучим стволам к почкам и дали силу крохотным листочкам, огненно-бронзовым капелькам. Словно полноводный поток устремился вверх, к небу, и напитал кроны деревьев.
Она вышла на поляну, но егеря там не было. Фазанята уже выбирались из гнезд и носились, легкие как пушинки, по поляне, а рыжие куры в гнездах тревожно кудахтали. Конни села и принялась ждать. Просто ждать. Она смотрела на фазанят, но вряд ли видела их. Она ждала.
Время едва ползло, как в дурном сне. Егеря все не было. Да она и не очень-то надеялась встретить его. После обеда он обычно не приходил. А ей пора домой, к чаю. Как ни тяжко, нужно идти.
По дороге ее захватило дождем.
– Что, снова льет? – спросил Клиффорд, увидев, что жена отряхивает шляпу.
– Да нет, чуть моросит.
Чай она пила молча, поглощенная своими мыслями. Как хотелось ей увидеть сегодня егеря, убедиться, что все – самая взаправдашняя правда.
– Хочешь, я почитаю тебе? – спросил Клиффорд.
Она взглянула на мужа. Неужели что-то почуял?
– Весной со мной всегда непонятное творится. Пожалуй, я немного полежу.
– Как хочешь. Надеюсь, ты не заболела?
– Ну что ты. Просто сил нет – так всегда по весне. Ты позовешь миссис Болтон поиграть в карты?
– Нет. Лучше я послушаю радио.
И в его голосе ей почудилось недовольство. Она поднялась в спальню. Услышала, как заверещал приемник: дурацким бархатно-въедливым голосом диктор распространялся об уличных зазывалах и сам весьма усердствовал – любой глашатай стародавних времен позавидует. Конни натянула старый лиловый плащ и шмыгнула из дома через боковую дверь.
Изморось кисеей накрыла все вокруг – в парке таинственно, тихо и совсем не холодно. Она шла быстро, ей даже стало жарко – пришлось распахнуть легкий дождевик.
Лес стоял под теплым вечерним дождем молчаливый, спокойный, загадочный; зарождается жизнь и в птичьих яйцах, и в набухающих почках, и в распускающихся цветах. Деревья голые, черные, словно сбросили одежды, зато на земле уже выстлался зеленый-зеленый ковер.
На поляне по-прежнему никого. Птенцы укрылись под крыльями квочек, лишь два-три самых отчаянных бродили по сухому пятачку под соломенным навесом. На ножках держались они еще неуверенно.
Итак, егерь не объявлялся. Значит, нарочно обходил сторожку. А может, что случилось? Может, наведаться к нему домой?
Видно, ей на роду написано ждать. Своим ключом она отперла дверь. В сторожке чисто. В банке – зерно, в углу аккуратно сложена свежая солома. На гвозде висит фонарь-«молния». Стол и стул на том месте, где вчера лежала она.
