Он так и не сумел оправиться от всех этих статей. И хотя он сам, наверное, никогда не признал бы этого, но я думаю, что именно чувство, что он не способен защитить меня, заставило его отказаться от ответственности за меня целиком и полностью. Рюкзак исчез из холла. Сложные формулы перестали появляться в моих тетрадях, а ощущение свежего воздуха, которое папа всегда приносил с собой в палаццо, сменилось старомодным влажным запахом, присущим мне, маме и бабушке.
Папин отъезд из палаццо Латини пришелся на тот год, когда я пошла в седьмой класс. Мои одноклассницы начали расцветать. Поначалу они не сознавали своей новой власти над мужским полом, отчего казались еще очаровательней. Но вскоре они превратились в избалованных и требовательных кукол, и это превращение было болезненно очевидным. Глядя на них, я перестала мечтать о том, чтобы мое поздно развивающееся тело вступило в пубертатный период. Этого и не произошло. Единственным изменением, которое произошло с моим телом в первые подростковые годы, было то, что мое лицо стало немного шире. Еще нос приобрел более грубую форму, а волосы истончились, что скорее характерно для женщины в менопаузе, чем для девочки. Мой организм начал готовиться к половой зрелости так, словно лучшим оружием в этот период являются запасы воды. Щиколотки, запястья и щеки опухли. Кожа – от нее ожидали, что она будет аристократично-фарфорового оттенка, – бунтовала, и на переносице и скулах высыпали прыщики, из-за чего лицо казалось пылающим и приобрело смущенное выражение. Ни бабушка, ни мать, ни слуги никак не могли помочь мне пережить эти первые изменения. Складывалось впечатление, что никто из них не представляет, как поступать в случае отсутствия красоты. Мои тонкие волосы зачесывали назад так же, как другим женщинам нашей семьи, и заплетали в тугую косичку, которая открывала лицо. А потом озадаченно смотрели на меня, потому что никто не мог понять, что они сделали не так. Мои глаза долго оставались очень светло-голубыми, как у ребенка, и начали темнеть и приобретать глубину, типичную для периода сексуальной зрелости, только когда я познакомилась с Марко Девоти.
Моя бабушка никогда не вела насыщенную социальную жизнь (я думаю, что время, когда жил у нас Макс Ламас, было одним из самых социально активных периодов за всю ее жизнь). Зато у нее был небольшой штат слуг, которых она называла «человек». Он состоял из трех южноамериканцев, и, сколько я себя помню, они всегда жили с нами. И бабушка все это время обращалась к ним «человек». Большинство ее подруг называли прислугу помощниками по хозяйству и обращались по имени – во всяком случае, это было обычной практикой, если человек прожил в их доме несколько лет. А бабушка по имени обращалась к слугам редко или вовсе никогда. Все трое были родом из Латинской Америки, и у всех троих были латиноамериканские недуги. У одного – проблемы с печенью, другой утверждал, что страдает из-за разбитого сердца. У третьего видимых хворей не наблюдалось, и именно поэтому он был убежден, что его болезнь бесконечно более серьезна, чем у других. И у всех у них было свое, особое отношение к зеркалам. Страдавший от разбитого сердца мог подолгу разглядывать свое отражение. Он делал это, когда думал, что находится в одиночестве, но иногда на него натыкались я, бабушка или кто-то из остальных слуг.
– Опять ты стоишь и смотришься в зеркало? – сказала однажды бабушка.
– Нет, я не смотрюсь в зеркало, – ответил слуга.
– А что же ты делаешь?
– Я ищу в себе то, что, как мне кажется, я потерял, – был ответ.
Второй считал, что зеркала опасны, потому что они входят в число вещей, в которых обитают демоны. Когда человек встает перед зеркалом, он открывается своему отражению, и тогда демон может воспользоваться случаем и проникнуть в этого человека. Потом демон взращивает в нем худшие из свойств западного мира: эгоизм и зацикленность на себе. И после этого человек медленно, но верно движется к болезненной гибели, за которую ответственен только он сам. Как ржавчина разъедает железо, так и самолюбование разрушает душу, сказал этот слуга. Интересно, какие книги он прочел, чтобы изречь такое.
Третий слуга на все смотрел с политической точки зрения. Он считал, что зеркала – это шпионы. И говорил, что во всех обществах существуют оценивающие инстанции, и нигде они не развиты так сильно, как в богатых странах, где людей как раз и научили рассматривать самих себя. Именно зеркала и представляли собой такую оценивающую инстанцию и не являлись чем-то, что нужно было навязывать людям, которые добровольно и даже с энтузиазмом подвергали себя этому ограничивающему контролю. Люди несколько раз в день измеряли себя перед этой оценивающей инстанцией. Появлялись перед ними преданно, добровольно и зачастую даже с удовольствием. Когда же человек не чувствовал радости от встречи с отражением – а ее почти никто не чувствует, – он не сдавался, а начинал разрабатывать план действий, как стать ровно таким, каким его ожидают видеть.
