Любовники-полиглоты полностью

Но в одном моя бабушка была права. Женщина вроде Камиллы Агостини никогда не стала бы претендовать на полеты с континента на континент. Она была типичной женщиной с юга, носила по будням темную одежду, по пятницам всегда коричневую, как будто была вдовой задолго до смерти мужа, что в каком-то смысле было правдой. Каждый вечер она шла в церковь и полдня сидела с другими женщинами, повторяя ”Santa Maria prega per noi” и вдыхая аромат ладана, с которым священник обходил молящихся, куря фимиам. Камилла Агостини была серьезной женщиной, никогда не улыбавшейся по той простой причине, что она считала, что в жизни нечему улыбаться. В тех единичных случаях, когда происходило что-то действительно радостное, она все равно полагала, что в улыбке нет смысла, поскольку отсутствие улыбки – лучшая мера предосторожности против зависти.

Вот что она обычно говорила моему отцу, когда тот был маленьким:

– Не улыбайся так ужасно, Бенедетто, а то люди могут подумать, что тебе есть чему радоваться.

Но она также понимала, что такой образ мысли типичен для людей ее класса и происхождения, и еще до встречи с семьей моей матери она, вероятно, предполагала, что может существовать и другая точка зрения. Она подозревала, что жизнь женщины может состоять из чего-то кроме мрачных мыслей, подчинения, потрескавшихся рук и печального старения. Впереди могло существовать нечто иное. Нечто большее, чем усталость и немая будничная жизнь с дремлющим на диване мужем. Камилла Агостини могла интуитивно почувствовать эту часть женского пола, но понять ее она не могла. Сама она выросла в темноте, и она думала, что таков ее жребий.

– Мужчины могут умереть в бою, – говорила она папе. – Но куда более мучительная будничная смерть досталась женщинам.

Родной городишко моего отца, Кассино, находится между Римом и Неаполем, и в нем нет ни древней центральной части, ни узких, извилистых переулков. Там нет ничего живописного, ничего, что создавало бы ощущение аутентичности, которое ищут туристы из Рима, Милана и Северной Европы. Кассино – это город прямых углов, город уродливых кирпичных домов, город алюминиевых окон и город типовой застройки. Это еще и город военных кладбищ, и только в этом смысле Кассино можно назвать интернациональным – в нем есть польское, американское и немецкое военные кладбища. Но на могилы больше никто из заграницы не приезжает. И надгробия стоят там и разрушаются, столь же забытые, сколь и похожие друг на друга, единственные памятники молниеносному уничтожению сотен тысяч людских жизней в течение нескольких месяцев в середине сороковых годов. Идущий из Рима в Неаполь поезд, разумеется, делает здесь остановку, но никакие туристы из него больше не выходят. Они только выглядывают из окон и в лучшем случае думают: «Зачем мы здесь остановились? Все выглядит так неромантично».

– А как мы можем выглядеть романтично, – говорила отцу его мать, – если мы так изранены? Ожидать от нас романтики – все равно что ожидать от инвалида войны, что он будет танцевать классический балет.

Да, у города были свои раны. После сражений Второй мировой войны всё еще раз было разрушено землетрясением в начале пятидесятых. Бабушка Камилла рассказывала, что тогда из-под земли донесся гул и через мгновение земля разверзлась. За несколько секунд, которые показались городу и окрестностям вечностью, бездна поглотила машины и людей. Потом земля снова сомкнулась и стало тихо и тесно, как в могиле. Разрушения были неслыханными. Нетронутыми остались только военные кладбища. И лишь кузнечики в горах и спускающихся к морю топях не смолкали ни на секунду. Кузнечики никогда не умолкают, говорила бабушка.

После землетрясения отцовские родители взяли все свои сбережения и купили маленькую квартиру в новостройке. Там отец и рос. Окно гостиной выходило на стену дома, спальня была тесной, а на лестнице пахло гарью, когда соседи готовили еду. Зато из кухни открывался вид на гору Монте-Кассино, на которой находится монастырь. Папа рассказывал, что его мать каждый вечер сидела за кухонным столом, смотрела на монастырь, курила сигарету и пила кофе. Он знал, что именно из этих минут Камилла Агостини черпает силы. Она знала, как расти вверх, не глядя, так сказать, вниз. Папа часто говорил, что его мать наделена силой и стойкостью, силой и стойкостью настоящей женщины. Но за этим же наверняка крылась колкость в адрес моей матери?

– Моя мать была женщиной, никогда не слышавшей о депрессиях, безумии или утомлении, – гордо заявлял он. – А все потому, что у нее просто-напросто никогда не было времени ни на одно, ни на другое. На такие вещи она реагировала усмешкой или презрительным взглядом. И называла буржуазной чушью, которую могут себе позволить торговцы, богема и мужчины определенного сорта.

– Люди вроде моей матери, – говорил отец, – должны мыслить практически. В лирах, в часах, в минутах. Они не могут сидеть страдать от душевной боли.