С Ларисой "волн" не было даже в первые дни их тяги друг к другу. Видимо, устал тогда от мужского одиночества, бездушных и случайных связей. А тут — встретилась вдруг сама юность. Так и женился, не понимая, на ком. Видел лишь юбку со смелым разрезом, да прозрачную шёлковую кофточку, лопающуюся на груди. Глаза у Ларисы были жёлто-карие, как у красивой кошки. Но ничего из них, кроме желания, не исходило. Вот вам и опыт! Не мальчиком уже был…
А мать сразу разглядела Ларису. И не приняла. Хотя в первый раз, когда узнала, что его невеста учится в медицинском, обрадовалась.
А здесь вот, в автобусе, опять на него смотрели глаза-душа — как в забытом госпитале. Может, как говорят, "вторая твоя половинка"? Не состоявшаяся судьба? Да что теперь толку… Он отвернулся.
Наверное, в той ссоре с женой у него произошло что-то с лицом. Потому что Лариса, отрабатывая свои упрёки назад, передразнила:
— Зачем со мной живёшь, зачем живёшь?!. Спрашивать — легко. Все так живут. Всех держат дети, квартира. Куда денешься?..
— Квартиру я могу тебе оставить. Уеду к матери.
Жену это неожиданно испугало. Она заторопилась:
— К тому же и мужичок ты у меня… не из последних! Разве таких красавцев добровольно бросают?
Тон был фальшивый, неприятный. Хотя понимал: Лариса стремилась ему польстить.
Вспоминать это было неприятно, и он опять посмотрел на женщину с чудо-глазами.
Ухабистая дорога прижимала их часто. Женщина, встречаясь с ним взглядом, молчала. Молчал и он, ощущая идущее от неё тепло и токи. Зрачки у неё были похожи на прозрачные, бьющие из глубины, роднички. Там, на их дне, был одновременно и свет, и песчинки. Песчинками казались крапинки в зрачках. А в уголках возле глаз и на веках — были едва приметные чёрточки-царапины. Андрей знал, их накладывает безжалостным резцом скульптора грустная жизнь. Даже у юной госпитальной медсестры Верочки они были. Доброта — почему-то быстрее поддаётся резьбе, слишком нежный материал.
"Сколько же этой?.. 25? Больше?"
Он заметил у неё обручальное кольцо. И подумал опять: "Замужем… Вот тебе и токи. Незачем это всё. Да и не Донжуан".
Андрей действительно никогда не бывал в роли соблазнителя, хотя и долго был холостяком. Тем не менее, в этот раз не мог заставить себя оторвать взгляд от чужого женского лица, в общем-то, даже ничем не примечательного. Впрочем, нет, это уж он зря, лицо было удивительно приятным. Только этому лицу… чего-то недоставало, самую чуточку.
Сзади Андрея сдавленно раздалось:
— Гражданин, разрешите: я ногу…
Насколько было можно, он полуобернулся. Мужчина, выдернувший из теснотищи свою ногу и переменивший позу, облегчённо вздохнул:
— Уф, ну и жизнь!..
Пассажиры, приноровившиеся стоять в тесноте, приутихли. Да и о чём говорить? С кем? Мотор выл. Кузов автобуса накренялся то в одну сторону, то в другую, громыхал. Подскакивал даже иногда, подбрасывая свой зад. В кусочке окна, который можно было увидеть, если пригнуть голову, мелькали то встречные грузовики, то ветки деревьев на обочине дороги. Слегка было угарно.
Вроде бы нечаянно и, стараясь казаться равнодушным, Андрей опять посмотрел на лицо прижатой к нему женщины. И вдруг чисто инстинктивно, по-художнически понял, чего не хватало её лицу. У неё не были подкрашены ни ресницы, ни губы. Лицо от этого казалось неярким и бледным. И только умные, всё понимающие глаза освещали его тихим печальным светом и делали необычным.
На женщине был серый жакетик, отделанный по воротнику чёрным бархатом. Вокруг смуглой высокой шеи стоял прозрачный газовый воротничок летней блузки с чёрным шнурком на горле. Во всём облике были разлиты строгая красота и гордость. Это подчёркивала высокая причёска из густых тёмных волос с завитками на висках. Даже в покрое жакета ощущалась интеллигентность, достоинство. А вот руки неожиданно были грубые. Видимо, от какой-то деревенской работы — в саду или на огороде.
Как художник он мысленно подкрасил ей губы, положил на ресницы тушь, как это делают городские женщины, и понял, лицо станет поразительным, столько в нём нервной худощавости, болгарской или турецкой смуглой красоты. Подумал: "Наверное, из породы отуреченных когда-то славян — самые красивые женщины на земле…"
Но всё равно его по-прежнему более всего занимали её глаза, излучавшие токи. Их взгляд любил, всё понимал и одновременно что-то прощал или чему-то сочувствовал. Казалось, будто она говорила, только не было слышно: "Да, жизнь нелёгкая штука. Но что же поделаешь? Всем нелегко. А счастье — всё-таки возможно. Честное слово, возможно. Надо жить".
