— Где это у вас? Заливаешь, небось? — не поверила Клава. А Люська даже представила себе её круглый рыбий рот — ну, точь-в-точь, как у сазана, только губы накрашенные и нижняя чуть выдвинута вперёд. Недаром прозвала её про себя "Рыбкой". Рот у "Рыбки" всегда полураскрыт, будто она в воде дышит. И глаза круглые, как у рыбы. Только подмазанные, конечно.
Маргарита, женщина с мощной и крутой задницей, не обиделась:
— Ничего я не заливаю. Вы же просто не знаете, что за город такой, Иваново! 15 лет назад, когда мне было 19, у нас — на 10 девчонок — приходилось по статистике — всего 2 парня! Да и те были женатые. У нас там — такое творилось!.. — вам и во сне не примерещится!
— А ты конкретней, — перебила Клавдия, сгорая от любопытства. — Тут — все свои, не стесняйся.
— А я, чё? Стесняюсь, что ли? Соберутся, бывало 3 бабы, которым уж невмоготу совсем — по 3 года мужской ласки не видели! И делают засаду на квартире у какой-нибудь из них. А для приманки — четвёртую выбирают, из красивых. За деньги, а то и по согласию, если своя. И посылают её на танцы. Та приводит оттуда мужика на квартиру. И там они держат его потом под угрозой смерти. Либо с ножами все бабы, либо ещё с чем. И пока он всех по нескольку раз не обслужит, не отпускали. Были случаи, по трое суток держали.
— Да неужто здоровый мужчина, да не справился бы с бабами? — усомнилась "Рыбка".
— Бывало и так, уходили. Но всё равно, пораненные. А бывало, и убивали бабы мужичка. Потом тайно закапывали. Бывало, и попадались на этом. Но чаще выходило, что под водочку, да закуску — миром всё. Ну, и судов, конечно, случалось немало. Неуж не слыхали никогда?
— Нет, — подала голос и Люська, — как-то не приходилось.
— Ты, Люда, и не могла слышать, — резонно заметила Маргарита. — Дитём была. А вот, кто постарше, знают, поди, про наше Иваново и наши чудеса! Одних ткачих на фабриках — было до 100 тысяч. А мужиков — ноль. Вот и сходили с ума, словно в тюрьме, когда баба на бабу лезет. Писали об этом и в жалобах правительству, и газеты писали. Это уж потом прислали в наш город военных служить — сразу 2 дивизии! А до того — был лагерь, не жизнь.
— Ну, и как с военными?.. — живо поинтересовалась "Рыбка" из темноты.
— У-у, что творилось поначалу! — восхитилась Маргарита. — Тоже не описать. Полезли бабы на солдат да на офицеров, как десантники на штурм противника! А солдатне — что? Одно удовольствие. Засадит одной, и к другой пошёл. Клято место, не город!..
Рыба-Клава удивилась:
— Что, так и не наладилось, что ли?
— С чем? С мужиками-то? — спросила Маргарита. — Для молодых, да пригожих девок — наладилось. А мы — так и остались бобылихами. Токо и радости, что в отпуске тебя трахнет какой-нибудь кавказец. Свои — давно не хотят.
Много чего узнала Люська в тот вечер. Узнавала и после, когда перезнакомилась со многими. Но себя соблюдала в строгости, приставальщикам — воли и поводов не давала. Не приставал к ней только "Лавуазье", с которым познакомилась всё же на пляже. От него исходило что-то другое, что притягивало её к нему. Но он всегда держался почему-то отдельно от всех. Не только на танцах, куда приходил, но не танцевал, а даже на пляже. Уходил загорать на огромный камень-скалу, отколовшийся когда-то от берега и упавший в море. Чтобы добраться туда, нужно было метров 20 проплыть по воде. Сидел он там обычно в плавках, был тёмен от загара и, глядя на опрокинувшуюся синь впереди, всегда рисовал.
Люська, разъезжавшая первые дни по экскурсиям, ни разу не видела, как художник добирался со своим мольбертом на скалу, и однажды подумала: "Ведь намокнет же всё! Как же это он?.." А на другой день пришла к тому месту пораньше и увидела: Андрея Александровича перевозил от берега к скале местный мальчик на лодке. Тогда не выдержала и переплыла проливчик сама. Вода, правда, была холодной, но раз уж решилась — не возвращаться же! — поднялась наверх тоже. Увидев, что он там ничего не рисует, а лишь сидит и смотрит, спросила:
— Андрей Александрович, о чём это вы тут всё время думаете?
— Так, о разном…
— И для того, чтобы сидеть тут… платите мальчику за перевоз? — удивилась она.
— Тут, знаете, как-то лучше думается, чем внизу. Вот смотришь вперёд, смотришь — и думаешь: "Мо-ре!" Одним только словом — "море". И всё. И больше не надо ничего, и на ум не приходит ничего. А хорошо. И опять смотришь.
— Не могу себе представить, чтобы на ум не шло ничего, — подивилась Людмила.
— Нет, оно-то, конечно, идёт. Но без оформленных в мысль слов. Чувствами. — Он повернул голову вправо, где была отвесная скала, на которой высилась Генуэзская крепость, и пояснил: — Вот эти берега… поглядите. Тысячелетия простояли уже. Видели и первобытного человека. И рабство, и смерть. И любовь людей. Приходили скифы, греки, генуэзцы, татары. Какие-то новые люди. А берега и море — всё те же.
Внизу под ними где-то ухнуло о камни, и там поднялась пена и брызги. Художник помолчал, прислушиваясь, и добавил:
— Слышите, как дышит? Вечностью. Веками.
— Вы стихов не пишете?
— Нет. И не писал никогда.
— А я подумала, что вы немножко и поэт. В душе…
