— Я художник. Но уже много лет и картин не пишу. Только декорации к спектаклям. Работаю художником в драматическом театре.
— В каком городе?
— Какая разница… — Он вяло махнул. — Я потерял интерес к действиям. Осталась тяга лишь к созерцанию. Сангвиник. А может, и вообще ненужный обществу человек.
Над головами у них с жалобным писком скользнули чайки, и Людмила промолчала, не зная, что сказать. Странный какой-то!.. Но не рисуется под Печорина — для этого незачем уходить от людей.
Набежал ветерок, внизу опять ухнуло. С берега донеслись голоса и смех. А он всё молчал. И Людмила подумала: "Кажется, добрый, но — не герой, который может повести". И тут же испугалась: "А разве Коля — не такой же? Только у этого — обманчивая твёрдость в лице. А внутри — видно, одинаковые".
Почему-то стало обидно: "Лица часто бывают обманчивы. Вон кадровик наш! Настоящий носорог с виду. Полностью толстокожий. А людей — чувствует!.." — Людмила села и, поджав коленки к подбородку, охватила их руками. Маленькая, растерявшаяся, так и дышала себе в коленки. И вдруг услыхала:
— Я вас чем-то обидел?..
"Просто поразительно: почувствовал! Это же надо…" — Люська стала отнекиваться:
— Нет, просто так… Тоже задумалась.
— О чём же, если не секрет?
— Ну, разве чужим всё расскажешь!.. — вырвалось у неё.
— А чужим — как раз легче исповедоваться.
— Почему?
— Потому, что знаешь: разъедемся, и на том всё. В общем, ну, не стыдно, что ли. Да! Наверное, всё дело в этом — не стыдно, — добавил он после паузы. А Людмила сразу вспомнила ночные "исповеди" Маргариты, "Рыбки" — те не стыдились уж вовсе. Замужняя Лида, хотя и пустилась во все тяжкие с каким-то местным парнем, о себе почти не рассказывала. Люська и сама не рассказывала. Но художнику неожиданно призналась:
— Я так радовалась, так радовалась первые дни! Что не надо на работу. Не надо мыть посуду, стирать. У меня прямо крылья выросли! Хотелось куда-то лететь…
— Это когда вы лезгиночку разделывали? — В голосе прозвучала улыбка. — Действительно, будто на крыльях! Все прямо налюбоваться не могли.
— Вот-вот, — обрадовалась Людмила, что он понимает. — А теперь — мне с каждым днём делается всё грустнее и грустнее. Даже заплакать, бывает, хочется.
Он повернул к ней лицо:
— Почему? В кого-то влюбились?..
— Да нет. Страшно возвращаться в ту жизнь. Опять тарелки, гонки, стирка! А зачем всё? Чтобы только наесться?..
— Вот тут я вас понимаю! — горячо вырвалось у него. — Вы откуда сами?
Она вернула "долг" его же фразой:
— Какая разница… Везде, поди, живут одинаково!
— Значит, вы тоже, хотя и молоды, теряете вкус к жизни, — констатировал он. — И не ваша в том вина!
— А чья же?
— Только у вас — это рановато, пожалуй. Сколько вам?..
— Лет, что ли? 26.
— Да, "бороться", "преодолевать" — в вашем возрасте ещё можно, конечно. Но, вы правы — в главном: везде у нас живут одинаково, и… теряют вкус к такой жизни. Человеку 40 лет, а он — позволяет называть себя Петькой, Гришкой! Конечно, после этого "преодолевать" ему уже не хочется. Зачем? Кому нужна эта "борьба"? То за урожай, то за мир во всём мире. Или за независимость Анголы. Да и многие ли становятся счастливыми после этой "борьбы"? По-моему, таких нет.
Она смотрела не то с недоумением, не то с изумлением, и он уточнил свою мысль:
— Человек лишь устаёт от бесконечной этой и пустой борьбы. Вот и всё. А там уж… какая-нибудь новая борьба ждёт — позануднее или помельче. С соседями по квартире, например, за расширение площади. И так… без конца, до самой смерти.
— Неужели же ничего нельзя изменить? — спросила она.
— А как? Что может изменить в своей жизни любой из нас? Если он… ежедневно зависим от начальства по работе, и тратит всё своё время, да и силы, только на то, чтобы кормить и одевать семью? Кто отважится на борьбу — с главным врагом? — он ткнул пальцем вверх. — Если каждый из нас — боится потерять работу! Солидных сбережений — ни у кого ведь нет.
— Все деньги сейчас у торгашей, — заметила она.
— Эти — на борьбу не пойдут! Их — да и другое ворьё — устраивает существующий порядок вещей. А трудовое население страны — полностью зависит от произвола местных властей, да и не местных! Если ещё отнять у женщин — любовь, а у мужчин — водку, то наши люди — просто не захотят жить вообще.
— Это вы — хорошо! Правильно! — одобрила Людмила дрожащим голосом. — А то ведь… только и слышим: что все мы — счастливы, и нам завидует весь мир!
— Да, — загорелся он от её поддержки, — эти мастера пропагандистского вранья — только и трубят: "Наша семья — здорова и счастлива. Лучший в мире строй — породил и новую, лучшую в мире, мораль". И потому всё у нас — самое лучшее, даже грязь на дорогах!
— Ой, ну, прямо спасибо вам за ваши слова! — Глаза Людмилы сияли.
Чувствуя, как от неё начинают идти давно забытые волшебные токи, он тоже воодушевился:
— А я — знаю другое. Больше половины людей — уже на четвёртый год разочаровываются в своих семейных браках. Шутка ли — такое количество! Миллионы замордованных бытом людей! Но… попробуйте заявить об этом публично! Затопчут, заплюют. И все мы об этом знаем, и все — молчим.
