— Почему я должна сердиться? Ты, наверное, ужасно устал. Поездка была утомительной, — сказала она. — Хочешь вина? Будьте добры, принесите доктору Фрейду бокал вина, — попросила она служанку. — Оливер, дорогой, — позвала Минна племянника, — иди сюда и расскажи отцу про наши маленькие походы по кладбищам, пока он был в отъезде.
Оливер, который как раз появился в гостиной вместе со всеми, с удовольствием пустился в пространный и подробный рассказ, до мелочей описывая могилу Моцарта, сравнивая ее с местами последнего упокоения других композиторов, похороненных в Вене.
— Моцарт умер на Раухенштайнгассе, в тысяча семьсот девяносто первом году. Его похоронили в общей могиле на окраине, а потом в тысяча восемьсот пятьдесят пятом году останки эксгумировали и перенесли на кладбище Святого Марка. Бетховен умер в тысяча восемьсот двадцать седьмом году. Его мемориал гораздо больше. Мне он понравился, а еще могила Шуберта, тот умер в тысяча восемьсот двадцать восьмом году. Оба похоронены на Центральном кладбище.
Минна внимательно слушала племянника, но в какой-то момент заметила, что Зигмунд достал сигару из пиджака и роется по карманам.
— Бедный Моцарт, — вздохнула она, встала, подошла к боковому столу и взяла оттуда коробок спичек. — Истинный музыкальный гений закончил жизнь в нищете, живя подачками друзей, и похоронен в бедняцкой могиле. Печально до слез. — Минна чиркнула спичкой и поднесла ее к сигаре Фрейда.
— Благодарю, — кивнул он, отстраняясь от пламени, которое едва не опалило ему нос.
— А еще там был барон Эрнст фон Фойхтерслебен — философ, который прославился тем, что…
— Достаточно, Оливер! — воскликнул Фрейд.
— Браво, Оливер, очень познавательно! — парировала Минна.
— Минна, я был бы рад прочитать… — настаивал Фрейд.
— Нет необходимости, — не уступала она. — Скучно вчитываться в чужие суждения. О чем бы нам еще поговорить? Может, о новой постановке в Опере? Марта, о чем бы нам побеседовать?
Та с удивлением уставилась на сестру.
— Марта!
— Ну, фрау Симон вошла в наш кружок рукоделий. Тебе тоже следует к нам присоединиться. Мы вяжем крючком чудесные вещицы, тебе понравится.
На следующий день Минна решила пригласить в гости доктора Сильверштейна. Время было подходящее. Марта настойчиво сватала его сестре, и теперь Минна готова была уступить. Словно перезрелая инженю, она сидела в гостиной в розовом платье, выгодно подчеркивающем цвет лица. Эдвард расположился рядом — в кресле у окна. Ее первое впечатление о нем, сложившееся на партии в тарок, подтвердилось. Довольно симпатичный, густые брови, темные глаза, высокие скулы и римский нос, волевой подбородок — лицо аристократа. К тому же он был выше Зигмунда и шире в плечах. Безукоризненная одежда, будто только что от лондонского портного, однако, не делала его похожим на англичанина. При первой встрече Эдвард подарил ей коробку шоколада — Минна оценила этот приятный жест. Потом отдаст их детям. Они находились в доме одни. Детей повели в Пратер, Марта отправилась на Гартенмаркт [19], а Зигмунд — в университет. Минна предложила Эдварду бокал вина из открытой бутылки, стоявшей на сервировочном столике, налив и себе.
— И вот теперь вы поселились здесь, насколько я понял?
— Ну, не совсем. То есть совсем нет, — ответила Минна. — Пока я помогаю Марте с детьми. Вы же знаете, она только что родила шестого малыша. Можете представить, как все сложно…
— Как им повезло, — тактично ответил он, — уверен, сестре хотелось бы удержать вас рядом с собой.
— Вы очень добры, но я раздумываю о том, чтобы на будущий год уехать за границу. — Еще решит, не дай бог, что она — старая дева, приживалка, которой и податься-то некуда.
Они побеседовали о политике, об искусстве, о театральных новинках. Доктор Сильверштейн проявил осведомленность о текущем состоянии дел, и было очевидно, что он читает наилучшую периодику. Чего же ей еще не хватало? Минна поняла, что медицина — не его страсть. Он унаследовал практику и не постеснялся заметить, что она «окупается».
Сильверштейн состоял в попечительском совете венского Музея истории искусств, и ему посчастливилось стать обладателем нескольких небольших работ Климта [20]. Доктор путешествовал с размахом, посещал галереи в Париже и на юге Франции, со знанием дела рассуждал о течении молодых немецких художников-авангардистов, выступивших с яркими портретами проституток и обнаженных девушек, из-за которых не утихает скандал в высших кругах. Но его рассказы об искусстве, казалось, сводились к премьерам «для избранных» и светским приемам в галереях — кто там был, да какие знатные особы почтили присутствием, об искусстве как таковом он говорил мало.
От искусства доктор Сильверштейн перешел к миру скачек, признавшись, что лошади — его второе увлечение. Он помнил, какой племенной жеребец с какой кобылой был повязан на всех лошадиных фермах страны. Когда Сильверштейн неторопливо положил ногу на ногу и наклонился к Минне, его вдруг поразила необычная красота ее лица и изящная форма ног — прежде он этого не замечал.
