Тут я решила встать, незаметно покинуть зал и спрятаться от неконтролируемых южан в библиотеке — последней комнате, в которую бы они забрели. В относительной тишине и полутьме я устроилась в одном из кресел и подобрала под себя ноги. Можно было, конечно, подняться в спальню, щедро предоставленную нам с Генрихом хозяином на время нашего двухдневного визита, но Генрих тоже был посреди празднующей толпы (чтобы не вызвать ни у кого подозрений, оставаясь трезвым по такому знаменательному случаю), а одна идти спать я боялась.
Когда старинные часы у стены пробили два ночи, я больше не могла бороться с собственным организмом и незаметно для себя уснула прямо в кресле. Разбудило меня чьё-то мягкое прикосновение к моей щеке, и я улыбнулась сквозь сон, думая, что это был мой муж. Но когда я открыла глаза, то увидела, что это был обергруппенфюрер Кальтенбруннер, едва стоящий на ногах и склонившийся над моим креслом.
— Ты такая красивая, когда спишь… — Он снова провёл пальцами по моей щеке. — Как ангел…
«Так, это мы уже проходили, и закончилось это не очень хорошо,» промелькнуло у меня в голове. Надо было бы вскочить из кресла и броситься мимо него прямиком в мою комнату к моему спящему (или как я на то надеялась) мужу, но только вот мой начальник полностью блокировал мне единственный путь к спасению, держась одной рукой за спинку моего кресла — единственное, что помогало ему сохранять равновесие, судя по всему.
— Я так долго смотрел на тебя, пока ты спала… Да нет же, быть не может.
«Чего быть не может? О чём это он?»
— Вы чего-то хотели, герр обергруппенфюрер?
Он ничего не ответил, но затем вдруг схватил меня за подбородок и задрал мне голову, приблизившись ко мне почти вплотную и хмурясь.
— Герр обергруппенфюрер…что вы делаете? — Тихо прошептала я, пока он смотрел на меня почти что с ненавистью в глазах. Такой же тёмный, немигающий взгляд у него был после того, как он насмерть забил повстанца из варшавского гетто; можно и не объяснять, как мне стало страшно.
— Ты веришь в победу Великой Германии? — вдруг спросил он грозным голосом, по-прежнему высоко держа мою голову, как на допросе.
— Конечно, верю, — меня бросило в холодный пот. В этот момент он меня не на шутку пугал.
— Ты готова отдать жизнь за свою страну?
— Да…
— А за фюрера?
— Конечно… Почему вы меня об этом спрашиваете?
Он наклонился ещё ближе.
— Ты мне врёшь?
— Что?
— Ты врёшь мне, спрашиваю, да или нет?!
— Нет, конечно же нет. Я бы никогда…
Я медленно протянула руки к его лицу, осторожно провела ладонями по его щекам и отвела чёлку с его лба. Всё это время, пока я пыталась его успокоить мягкими поглаживаниями, я не могла избавиться от навязчивого ощущения, что гладила дикое животное, от которого не знала, что ожидать: то ли он лизнёт меня в руку, то ли вцепится в неё зубами. Он наконец отпустил мой подбородок.
— Если ты и вправду мне врёшь, я тебя убью, — проговорил он тихо и с какой-то пугающей ласковостью; затем одним резким движением вдруг притянул моё лицо к себе, с силой прижался губами к моим, затем отпустил меня так же неожиданно, развернулся и ушёл. Я так и осталась сидеть в кресле, совершенно ничего не поняв.
На следующее утро, пока мы летели на частном самолёте обратно в Берлин, доктор Кальтенбруннер даже не говорил ни с кем вокруг из-за жуткого похмелья. Он завернулся с головой в снятый китель, чтобы спрятаться от света, и на все вопросы Георга бормотал одну единственную фразу: «Иди к чёрту и оставь меня уже в покое!» Генрих выглядел немногим лучше, и мне только оставалось качать на них головой.
Сойдя с трапа самолёта, шеф РСХА сразу же объявил, что рейхсфюрер может его на месте расстрелять, но ни в какой офис он сегодня не поедет, забрался на заднее сиденье служебной машины и уснул ещё до того, как его водитель завёл мотор. Генрих, Георг и я обменялись взглядами, решая, а не последовать ли нам его примеру, но затем пришли к выводу, что рейхсфюрер вряд ли отнесётся к нам с таким же пониманием, как к эксцентричному австрийцу, и сказали водителю везти нас на Принц-Альбрехтштрассе.
Следующим утром, когда Генрих уехал в очередную командировку по делам своего отдела, как следует отдохнувший и улыбающийся доктор Кальтенбруннер появился на пороге своего кабинета даже раньше, чем обычно. В течение дня я продолжала бросать на него вопросительные взгляды, ожидая хоть какого-то объяснения его более чем странному поведению днём ранее, но когда поняла, что взгляды на него не действуют, решила спросить напрямую. Я дождалась, пока он попросит меня принести ему кофе, и прикрыла за собой дверь, войдя в его кабинет.
— Что вы имели в виду, когда спрашивали, не вру ли я вам? — задала я давно мучивший меня вопрос, передавая доктору Кальтенбруннеру его чашку.
— Что? — он казался искренне удивлённым.
— Той ночью в библиотеке, когда вы спрашивали меня, не вру ли я вам, — я решила освежить его память.
— В какой библиотеке? О чём вы? — Похоже, я его только ещё больше запутала. Или же он был отменным актёром…
— Вы что, ничего не помните?
