Воздух содрогался от воя сирен. Охранник помахал своему товарищу и жестом объяснил что-то. Тот подошел к коменданту и указал рукой на молодого человека, потрясавшего своей бумажкой. Комендант кивнул и сквозь толпу направился к молодому человеку. Я рванулась туда же, отпихивая чьи-то локти, спотыкаясь о разбросанные узлы и чемоданы. Один раз я чуть не сбила с ног женщину с орущим младенцем на руках. Наконец я оказалась рядом с молодым человеком.
— Это значит, что я нахожусь под охраной немецкого правительства, — сказал он и повернул бумагу таким образом, чтобы я могла видеть, что в ней написано, но я глядела на приближающегося к нам коменданта.
Охранник не обращал никакого внимания на молодого человека. Лаяли собаки, люди толкали нас. Молодой человек прижал свою бумагу к груди.
Комендант остановился рядом с нами. Я вспотела, но не от страха: мне было жарко в шубе. Я расстегнула верхнюю пуговицу до самого низа. Молодой человек протянул свою бумагу коменданту, но тот смотрел на меня.
— Я вижу тебя уже второй раз за сегодняшний вечер, — сказал комендант. (Его адъютант не перевел мне этой фразы.) — Должно быть, это судьба.
Адъютант снова промолчал и только нахмурился.
— Это — охранное свидетельство, — сказал юноша.
— Я умею читать, — отозвался комендант.
— Оно означает, что я ценный специалист, — сказал юноша.
— В этом лагере я определяю, кто ценный специалист, а кто — нет, — отрезал комендант.
Он откинул дубинкой полу моей шубы и удовлетворенно кивнул.
— Я нужен стране, — не унимался юноша. — Я — инженер.
— Ты — еврей, — сказал комендант и выстрелил в юношу.
Я поспешно отступила в сторону из опасения, что кровь может испачкать белый мех. Охранное свидетельство валялось на земле рядом с юношей. Собаки надрывно лаяли, срываясь с поводков, но ни одна из них не бросилась к убитому юноше и его бумаге. За спиной у меня из только что открытого товарного вагона выгружалась очередная партия прибывших. Щурясь от яркого света, они окликали своих близких. Откинув рукой в перчатке полу моей шубы, комендант поднял дубинкой подол моего платья. Я смотрела ему прямо в лицо.
— Не может быть, что она еврейка, — сказал комендант своему адъютанту. — Взгляни на ее лицо, Йозеф. Посмотри, какая белая у нее кожа.
Адъютант отвлекся от записей в своем блокноте. Его лицо приняло брезгливое выражение.
— Если бы она не была еврейкой, — сказал он, — то не попала бы сюда.
Комендант приблизился ко мне вплотную, и его дубинка оказалась у меня между ног. Он стал двигать ею взад-вперед, и дыхание его участилось.
— Она еврейка, — сказал адъютант. — На ком еще можно увидеть такую роскошную шубу?
Дубинка двигалась все быстрее и настойчивее. Я стиснула бедра, остановив ее движение.
— Вы когда-нибудь видели такое скопище евреев? — воскликнул адъютант. — До чего же они отвратительны!
— Только не эта, — сказал комендант.
Яростно сжимая рукой полу шубы, он придвинулся ко мне вплотную. Я судорожно вздохнула и посмотрела на него в упор.
— Таких, как она, полно вокруг, — фыркнул адъютант.
— Я этого не заметил, — возразил комендант, увлекая меня за собой.
— Ты когда-нибудь видел такую кучу писем? — спросила я у Давида, когда он вошел в мой кабинет. — И чтобы все они были адресованы одному человеку?
— Нет, никогда, — улыбнулся Давид. — А ты распечатала хотя бы одно из них?
— Пока нет, — призналась я. Я сидела на полу около груды писем. — Просто невероятно!
— Видишь, сколько у тебя почитателей в разных странах, — молвил Давид, беря в руки несколько конвертов.
— И все они пишут. Вероятно, я ошиблась в выборе профессии.
— Ты не могла бы заниматься ничем иным.
— Наверное, ты прав. — Мы продолжали завороженно смотреть на груду писем.
— Не хочется оставлять тебя в столь ответственный момент, Рашель, но я должен идти, пока не закрылась библиотека.
— Но разве ты не обещал помочь мне разобраться с письмами? — робко напомнила я, и он снова улыбнулся.
— Желаю удачи, моя радость. — Давид чмокнул меня в лоб. — Я вернусь через пару часов.
— Если ты не найдешь меня, знай: я погребена под этой бумажной грудой.
— Я немедленно организую поисковую партию и отыщу тебя, — крикнул он на ходу и рассмеялся.
Когда за ним захлопнулась входная дверь, я со вздохом взглянула на лежащую передо мной кипу. Выбрав конверт с иностранной почтовой маркой, я распечатала его.
«Дорогая мисс Леви,
Ваш роман «Ничейная земля» тронул меня до глубины души… Чувствуется, что на Вашу долю выпало много страданий. Иначе Вы вряд ли сумели бы так написать».
Я вскрыла другой конверт.
«Грязная, лживая еврейская шлюха! Жаль, что в свое время тебя не отправили в газовую камеру!»
Потом третий.
«Я искал тебя,
но не мог отыскать».
Я бросила письмо и поднялась с пола. В комнате было холодно. Зябко поеживаясь, я подошла к окну и закрыла его. Начинало темнеть. Двор опустел. Я задвинула шторы и села к столу. В машинке белел чистый лист бумаги. Я повертела в руках пустую кофейную чашку. Потом вернулась к груде сваленных на полу писем и отыскала третье письмо.
«Я искал тебя,
но не мог отыскать.
Я зову тебя,
но в ответ ты молчишь».
Я скомкала письмо. Пустые слова!
