Послышался шум воды в кране, но вскоре он прекратился. Я натянула одеяло на голову, чтобы не слышать ее голоса, но это не помогло.
— Как ты смеешь говорить такое? Это жестоко! Я не принуждала тебя. В противном случае мы поженились бы значительно раньше, и ты прекрасно это знаешь.
Послышался грохот опрокинутого стула, потом шаги коменданта и устремившейся вслед за ним жены. Ее крик стал еще более надсадным, то и дело прерываясь рыданиями.
— Это отвратительно. Отвратительно! Ты знаешь, что это неправда. У меня никого не было, кроме тебя. Не нужно валить с больной головы на здоровую. Ты прибегаешь к этой уловке каждый раз, когда я узнаю, что у тебя есть любовница.
Раздался звон разбитого стекла.
— Не смей оскорблять меня, Макс. И перестань наконец лгать. Мне наплевать, что ты комендант. Я знаю, что ты спишь с ней. Я не дурочка, которую можно без конца водить за нос. От тебя разит ее запахом. Она хуже обыкновенной шлюхи. Она еврейка. Ты должен отправить ее в газовую камеру вместе со всеми остальными.
Я услышала тяжелые шаги коменданта. Судя по всему, он направился к двери.
— Нечего на меня шикать! — крикнула вслед ему жена. — Это мой дом, и я могу кричать сколько захочу. Если ты не порвешь с этой девкой, я уйду от тебя. Я закрывала глаза на прежние твои измены, но на сей раз ты связался с еврейкой, и этого я не потерплю. Имей в виду, я говорю серьезно. Если ты не расстанешься с ней, я уйду от тебя. Так и знай, уйду!
… — Что ты делаешь, Рашель? — спросил Давид, войдя в спальню. — Куда ты собралась?
Я запихивала свои вещи в чемодан. Книги уже были упакованы в коробку, стоящую около кровати. Я взяла с тумбочки страницы рукописи.
— Перестань, Рашель.
Я положила рукопись в чемодан поверх одежды.
— Где он померещился тебе на этот раз? — спросил Давид, и я повернулась к нему. — Когда ты видела его? Среди ночи?
— Ты можешь оставаться, если хочешь, — сказала я.
Я захлопнула один чемодан. Другой не закрывался. Я переложила одежду и бумаги по-другому и снова надавила на крышку. Замок по-прежнему не защелкивался. Давид сел на край кровати.
— Рашель, почему он всегда мерещится тебе по ночам?
— Что ты хочешь этим сказать?
— Ничего, — ответил Давид и тяжело вздохнул.
Я возилась с проклятым замком, а Давид сидел, глядя на выдвинутые ящики комода, на опустевший шкаф, на мои набитые до отказа чемоданы.
— Так ты едешь со мной или нет?
… — А разве у меня есть выбор? — спросил он.
— Так вы едете или остаетесь? — спросила г-жа Гринбаум, разрезая только что очищенные крохотные картофелины.
— Умоляю, не будем говорить сегодня об этом, в Шабат, — сказала мама, ставя на стол соленья.
— Почему нельзя говорить об этом в Шабат? — спросил отец.
— Этот вопрос волнует всех нас, так что естественно желание его обсудить, — заметил г-н Зильберштейн.
— Разговоры на эту тему только испортят нам настроение, — сказала мама. — Мне хочется в кои-то веки спокойно провести субботу.
Я расставляла тарелки и молча слушала разговоры старших, но тут не выдержала и вмешалась:
— Настроение всем портит жизнь в гетто, а не разговоры о том, как выбраться отсюда.
— Но ведь это же форменное самоубийство! — воскликнула мама. — Давайте хотя бы за обедом поговорим о чем-нибудь другом.
— Почему же? Вы не правы, Ханна, — сказал г-н Зильберштейн, прислоняя свою палочку к стулу. — За соответствующее вознаграждение немцы выпускают евреев отсюда.
— Разве кто-нибудь в состоянии собрать столько денег? — спросил отец.
— Вы, например, — выпалил мой двенадцатилетний двоюродный брат Лева.
Взрослые в недоумении посмотрели на него.
— Если продать мебель, — пояснил мальчик, — как раз и наберется нужная сумма.
— На троих этих денег все равно не хватит.
— Зато хватит на одного, — сказал Лева.
— Что значит «на одного»? Их же трое!
— Пусть хотя бы кто-то один выберется отсюда, — не унимался Лева. — Я знаю одного охранника. Он помог бежать двоим знакомым евреям.
— Кто же из нас троих должен бежать? — спросил отец.
— И как в таких случаях можно выбрать? — добавила мама.
— Бежать должна ваша дочь, — сказала г-жа Хаим. — Она самая молодая.
— Слишком молодая, — заметила мама.
— У нее вся жизнь впереди. Так пусть она проживет ее где-нибудь в другом месте.
— Я никуда не поеду без родителей, — заявила я.
— Ну и зря, — парировал Лева. — Я мог бы тебе помочь.
— Я не оставлю родителей одних.
— Все знают, что ты хорошая дочь, — сказала г-жа Гринбаум.
— Слишком хорошая, — заметил г-н Зильберштейн.
Отец нарезал холодное мясо почта прозрачными ломтиками, чтобы хватило на всех. Г-жа Гринбаум принесла из кухни тарелку с только что сваренной картошкой и горсткой квашеной капусты. Я нарезала черный хлеб и поставила хлебницу посредине стола. Мама зажгла маленькую свечку.
— Настоящий пир! — воскликнул г-н Зильберштейн.
— Да, в самом деле.
— Существуют и другие варианты, — сказал Лева. — Например, уйти в подполье.
— Пожалуйста, оставим эту тему, — взмолилась мама.
— В подполье? — переспросила я. — Вот это действительно равносильно самоубийству. Только занимает больше времени.
— Связаться с подпольем скорее равносильно убийству, — поправила меня г-жа Гринбаум.
