– Сдаюсь. Давай еще по чашке кофе, а потом я тебе в постели под пытками признаюсь.
Звякнул сигнал вызова, на телестене появилась сияющая Аня, проворковала счастливым голосом:
– Заказ прибыл!.. Спрашивают, куда везти, в дом или в беседку?
– В дом, – велел я.
Ворота отъехали в сторону, во двор вкатил небольшой грузовой автомобиль. Двое парней моментально распахнули задние дверцы, с натугой вытащили массивный ящик, похожий на празднично украшенный гроб.
Я вышел на крыльцо, Мариэтта, не удосужившись одеться, пошла следом, однако парни внимания не очень-то обратили, сейчас все женщины лепят фигуры по одному стандарту, так что увидел одну – увидел и всех остальных.
Один сказал мне:
– Вы хозяин?.. Распишитесь. Да-да, здесь приложите палец и вот здесь… Спасибо! Все, можете забирать.
Он щелкнул пальцами, дверка гроба распахнулась, оттуда вышла сияющая новенькой плотью Аня Межелайтис, уставилась в меня счастливыми глазами.
– Дорогой, – проговорила она тоненьким голоском, – как я счастлива…
Я спросил в недоумении:
– Теперь такая заводская сборка?
Она ответила щебечущим голоском:
– Да, милый. Но я из нашего с тобой домика связалась с этим телом и закачала на базовую основу всю свою личность. И кое-что в нем поправила, сообразуясь с твоим вкусом. Мне так нравится тебе угождать и делать приятное… Пока меня везли, разобралась, что где в доме. Кое-что изменила, передвинула мебель…
Я охнул, у всех женщин самое неистребимое хобби, болезнь и мания – хотя бы раз в месяц двигать по комнатам мебель, а эта начала сразу, еще даже в дом не въехала!
– Я этим манипуляторам лапы переломаю, – по-обещал я. – А мебель прибью к полу вот такими гвоздями. Здесь я хозяин, доминант и альфа-самец.
Она посмотрела на меня округлившимися глазами.
– Милый, а ты изменился…
Из-за моей спины раздался злой голос:
– Это точно.
Позеленевшая от ярости Мариэтта медленно спустилась по ступенькам, напоминая величественными движениями не то царицу Клеопатру, не то кого-то еще знакомого.
Остановившись перед замершей в испуге Аней, она потребовала:
– И что эта кукла умеет лучше, чем я?
Я хотел напомнить, что эта кукла не спорит и не арестовывает меня, но уже стал дипломатом после посольства в Уламрию, сказал уклончиво:
– Но она всегда в доме, а ты где-то на службе.
– И тебе не надоест, – спросила Мариэтта, – что она всегда в доме?
Аня посмотрела на меня, на нее и ответила тем же милым голоском:
– Я могу лечь в ящик, закрыться, словно меня нет, и ждать, когда позовут. А ты?
Мариэтта молча повернулась и пошла в дом. Аня улыбнулась мне.
– Милый?
– Ляг в ящик, – велел я, – закройся и вообще жди там, пока позову.
– Хорошо, – ответила она послушно. – А где поставить ящик? Можно в гостиной рядом с телевизором?
– Нет, – отрезал я. – В кладовке!
– Хорошо, – повторила она. – Ты только не волнуйся, милый. У тебя давление подскочило, а сердцебиение участилось на шесть ударов…
– Выполняй, – рыкнул я и пошел в дом.
Мариэтта стоит перед плитой и кинектит насчет будущего ужина, все еще в одних трусиках, но чувствую, что уже готова одеться и уйти или хотя бы только одеться, а это тоже не гуд.
– И что, – спросила она, не поворачиваясь, – она ляжет с нами?
– А что это изменит? – спросил я.
Она отрезала:
– Изменит! Все изменит.
– Хорошо, – ответил я и сказал со вздохом: – Она поспит в своем ящике. Как Дракула в гробу.
– Испробуешь, – спросила она ядовито, – утром, когда уеду на работу?
– Если будет время, – согласился я. – Хотя вообще-то у меня отпуск.
– Скотина, – сказала она.
– Да, – согласился я. – Признание в себе скотства – это путь истинного демократа к пониманию своей сути. И отправная точка на долгом пути совершенствования.
– У тебя это особенно долгий путь, – заявила она.
– Почему?
– Ты все еще на этой точке. Питекантропьей.
Я вздохнул.
– Когда же доберусь хотя бы до неандертальца…
– Не скоро, – сообщила она. – Очень не скоро. А насчет кроманьонца даже не думай.
На кухне щелкнуло, прозвучала мелодия, крышка плиты раздвинулась, снизу поднялся поднос с расточающим ароматы пирогом, двумя широкими тарелками с разной хренью, теперь еда совсем не похожа на еду, и двумя полулитровыми бокалами вина. Ума не приложу, как это все готовят одновременно, потому что пирог горячий, а вино холодное, но вообще-то приличные мужчины о кухне не говорят и способами приготовления не интересуются.
Мариэтта ловко вытащила, я хотел помочь, но сама перенесла к столу и красиво расставила, не забыв положить салфетки, которыми я вообще-то пользовался всего пару раз в жизни.
– Круто, – сказал я, – мне казалось, мы полчаса тому ели…
– Десерт не успели, – пояснила она.
– Это десерт?
– А что, по-твоему?
– Еда, – ответил я бесхитростно. – Но нет-нет, я поесть готов всегда! Спасибо!
– Это не все тебе, – предупредила она. – Есть я тоже умею. А теперь признавайся, где ты был весь день?
Я насторожился, вдруг спрашивает неспроста, но постарался ответить как можно безмятежнее:
– Уже и не помню… Вроде бы лежал на диване. Потом сидел в кресле-качалке.
– А потом?
– Потом начал раскачиваться.
Она спросила сердито:
– И так весь день?
