– Насчет собак верно, – сказал я, – их жалко, они друзья, а кто над друзьями ставит опыты? Другое дело – кошки или обезьяны… Особенно обезьяны, их вообще можно всех истребить за то, что это не животные, а всего лишь карикатуры на человека.
Она хмыкнула.
– Не зря же в Библии сказано, что обезьян сотворил Сатана, когда пытался превзойти Бога.
– Хотя в Библии такого нет, – сказал я весело, – но ход твоих мыслей мне нравится.
– Почему это нет? – спросила она задиристо.
– Просто нет, – ответил я, на всякий случай прошелся еще поиском, что у нас по-русски называется сечем, это заняло стотысячную долю секунды, – это выдумка. Фольклор. Но хороший. Встречается у Диониссия Оссирийского в третьем веке, у Аппанария Глесского в трудах о Природе Начала… Я их могу понять, прикололись, мудрецы – тоже люди. В общем, он мне даже нравится.
– Нарушением законов?
– Законы в этой области еще не приняты, – напомнил я. – Принято ссылаться на этику, мораль, вернее моральные запреты… Но Марат Хисамович не один такой. Думаю, большинство населения за то, чтобы выпустить не проверенное до конца средство от старости в продажу.
Она понимающе кивнула.
– Ну да, все равно умирают, так хоть пользу принесут… Но это аморально.
– Что морально, – сказал я, – или аморально – записано в Библии. Вся наша этика и все ценности оттуда. Но сейчас наступил момент, когда мир уже не вписывается в библейские рамки… Эти вызовы вне морали!
Она посмотрела на меня несколько странно, как посматривала за последние пару дней все чаще.
– Ты изменился, – проговорила она. – Я не понимаю…
– Чего?
– Когда ты настоящий, – пояснила она. – Тот прежний или нынешний?
– Ни тот ни другой, – ответил я загадочно.
– Как это?
– Придет третий, – проговорил я замогильным голосом. – Ужо он и схватит…
Она вздрогнула, повела зябко плечиками.
– У меня уже сейчас от тебя шерсть дыбом.
– Да? – спросил я. – А мне казалось, у тебя везде эпиляция. Давай не спешить пока с выводами. Мне Марат Хисамович в целом симпатичен… Хотя, конечно, даже честнейшие люди иногда подделывают результаты экспериментов.
Она изумилась:
– Какие же они тогда честнейшие?
– Такое бывает, – заверил я. – Теория суха, а жизнь зеленеет.
Она фыркнула:
– Люди либо честные, либо нечестные! Середины нет. Или можно быть немножко беременной?
– А немножко честным можно, – сказал я бодро. – Это что, в том доме?.. Шикарный особняк. Главное, в черте города. Но дом нежилой, больше смахивает на аристократический цех. Цеха могут быть аристократическими? Не в смысле, что там работают аристократы, а как бы… Мне кажется, или это тот самый НИИ, где командует Кравцов?
– Заткнись, – посоветовала она.
– Какая ты ласковая, – сказало я с одобрением. – Не вдарила! А могла бы.
– И хотела, – подтвердила она. – Но у меня железная сила воли и нечеловеческая сдержанность, заметил?.. Если там цех или хотя бы какое-то производство, то туда так просто не пройти.
– Даже полиции?
– Даже полиции нужен повод, – сообщила она. – А на обыск вообще без ордера ни шагу.
Она остановила машину в сторонке на стоянке, вышли мы веселые и смеющиеся, это на случай наблюдения, от хохочущих не ждут пакостей. Если смеются – дураки, значит, такие не опасные, дураки – основа любого общества, становой хребет, опора демократии.
Я, обнимая ее за плечи, повел по тротуару, не глядя на здание, только краешком глаза отмечал расположение внутренней проводки и где какие видеокамеры.
Так дошли до конца квартала, Мариэтта хотела развернуться, но я придержал: на перекрестке собралась небольшая толпа, не больше дюжины, сосредоточенно слушают девочку-подростка, высоким чистым голосом поет без всякого сопровождения о Родине, о том, что враг приближается, нужно дать отпор, следует быть готовым драться без пощады ни к себе, ни к врагу… и я с изумлением ощутил, как чаще начинает биться мое сердце, обе руки заканчиваются, оказывается, кулаками, тяжелыми и просто несокрушимыми, вот-вот затрещит скелет врага в моих свирепых скифских лапах…
Мариэтта ударила меня в бок.
– Ты что?
Я прохрипел:
– Я… да так… слушаю…
Она сказала озабоченно:
– Тебя сейчас разорвет… И пульс озверел, и давление… ты как граната со снятой чекой!
– Щас, – проговорил я, – вставлю… так вставлю этому дураку… Пойдем отсюда.
Она оттащила меня в сторону, спросила шепотом, пугливо оглядываясь по сторонам:
– Ты что… может быть… вообще патриот?
Я промычал:
– Не знаю… Раньше за собой не замечал… Я же трансгуманист, а мы все интернационалисты, даже космополиты… Но, блин, как она мою душу разбудила!.. Надо с врагами бороться! Надо их перебить всех, сволочей!
Она тряхнула меня за плечи.
– Кого? Каких врагов?
– Не знаю, – признался я. – Биоконов, к примеру. Они же гады?.. Уничтожить!.. Всех!.. С корнем. Трансгуманизм – самая светлая и гуманная партия!.. Остальных – в топку…
Она дотащила меня до авто, запихнула и побыстрее вывела машину на трассу и погнала на полной скорости.
– Хорошо, – сказал я с облегчением. – Какой же трансгуманист не любит быстрой езды…
Она быстро зыркнула в мою сторону.
