Софья Ковалевская отметила в воспоминаниях: «В начале их знакомства сестра моя готова была отказаться от всякого удовольствия, от всякого приглашения в те дни, когда ждала к нам Достоевского, и, если он был в комнате, ни на кого другого не обращала внимания. Теперь же все это изменилось. Если он приходил в такое время, когда у нас сидели гости, она преспокойно продолжала занимать гостей. Случалось, ее куда-нибудь приглашали в такой вечер, когда было условлено, что он придет к ней; тогда она писала ему и извинялась».
А все началось с одного большого прощального вечера, который решили провести незадолго до отъезда в деревню. Гости были самые разнообразные, причем многие довольно высоких рангов, и Софья Ковалевская откровенно написала, как легко «…представить себе, что сталось с бедным Достоевским, когда он попал в такое общество! И видом своим, и фигурой он резко отличался от всех других. В припадке самопожертвования он счел нужным облачиться во фрак, и фрак этот, сидевший на нем и дурно и неловко, внутренне бесил его в течение всего вечера. Он начал злиться уже с самой той минуты, как переступил порог гостиной. Как все нервные люди, он испытывал досадливую конфузливость, когда попадал в незнакомое общество, и чем глупее, несимпатичнее ему, ничтожнее это общество, тем острее конфузливость.
Мать моя торопилась представить его гостям; но он, вместо привета, бормотал что-то невнятное, похожее на воркотню, и поворачивался к ним спиной. Что всего хуже, он тотчас изъявил притязание завладеть всецело Анютой. Он увел ее в угол гостиной, обнаруживая решительное намерение не выпускать ее оттуда. Это, разумеется, шло в разрез со всеми приличиями света; к тому и обращение его с ней было далеко не светское: он брал ее за руку; говоря с ней, наклонялся к самому ее уху. Анюте самой становилось неловко, а мать из себя выходила. Сначала она пробовала “деликатно” дать понять Достоевскому, что его поведение нехорошо. Проходя мимо, якобы не нарочно, она окликнула сестру и хотела послать ее за каким-то поручением. Анюта уже было поднялась, но Федор Михайлович прехладнокровно удержал ее:
– Нет, постойте, Анна Васильевна, я еще не досказал вам.
Тут уж мать окончательно потеряла терпение и вспылила.
– Извините, Федор Михайлович, но ей, как хозяйке дома, надо занимать и других гостей, – сказала она очень резко и увела сестру».
В тот день вряд ли кто-то мог серьезно думать о том, что Достоевский, который настолько старше Анны, может иметь на нее какие-то виды. Софья Ковалевская сообщает, что женихом считали совсем другого, дальнего родственника – «это был молодой немец, офицер какого-то из гвардейских полков». Ее характеристика такова: «Он считался очень блестящим молодым человеком; был и красив, и умен, и образован, и принят в лучшем обществе… И карьеру он делал тоже как следует…»
Невероятной была проницательность Достоевского. Никто ему не говорил о претенденте на руку и сердце Анны, да и вообще об этом боялись обмолвиться слишком явно и мать и ее сестры, в доме которых и был тот прощальный вечер. Но, как сообщает нам Софья Ковалевская: «Среди гостей был один, который с первой минуты сделался ему (Достоевскому. –
А между тем гвардейский офицер словно специально дразнил писателя, несколько минут назад владевшего его кузиной, но теперь, волею матери, оказавшейся в его распоряжении. В «Воспоминаниях…» Софьи рассказано об этом с проницательными подробностями: «Молодой кирасир, живописно расположившись в кресале, выказывал во всей их красе модно сшитые панталоны, плотно обтягивающие его длинные стройные ноги. Потряхивая эполетами и слегка наклонясь над моей сестрой, он рассказывал ей что-то забавное. Анюта, еще сконфуженная недавним эпизодом с Достоевским, слушала его со своей, несколько стереотипною, салонною улыбкой, “улыбкой кроткого ангела”, как язвительно называла ее англичанка-гувернантка.
Взглянул Федор Михайлович на эту группу, и в голове его сложился целый роман: Анюта ненавидит и презирает этого “немчика”, этого “самодовольного нахала”, а родители хотят выдать ее замуж за него и всячески сводят их. Весь вечер, разумеется, только за этим и устроен.
Выдумав этот роман, Достоевский тотчас в него уверовал и вознегодовал ужасно…»
Читатель уже догадался, что Федор Михайлович был уже увлечен Анной, и увлечен достаточно сильно. Софья Ковалевская сообщает далее, что уже в последующие свои визиты он был в дурном настроении. Явно сердился, причем не мог скрыть этого.
«Анюта делала вид, что не замечает его дурного расположения духа, брала работу и начинала шить. Достоевского это еще пуще сердило; он садился в угол и угрюмо молчал. Сестра моя тоже молчала.
– Да бросьте же шить! – скажет, наконец, не выдержав характера, Федор Михайлович и возьмет у нее из рук шитье.
Сестра моя покорно скрестит руки на груди, но продолжает молчать».
