От младшей сестры не укрылось, что Анна после того прощального вечера изменила свое отношение к Достоевскому, даже дразнила его, вызывая в нем нервозность и раздражительность:
«– Где вы вчера были? – спрашивает Федор Михайлович сердито.
– На балу, – равнодушно отвечает моя сестра.
– И танцевали?
– Разумеется.
– С троюродным братцем?
– И с ним, и с другими.
– И вас это забавляет? – продолжает свой допрос Достоевский.
Анюта пожимает плечами:
– За неимением лучшего и это забавляет, – отвечает она и снова берется за свое шитье.
Достоевский глядит на нее несколько минут молча.
– Пустая вы, вздорная девчонка, вот что! – решает он, наконец.
В таком духе часто велись теперь их разговоры.
Постоянный и очень жгучий предмет споров между ними был нигилизм. Прения по этому вопросу продолжались иногда далеко за полночь, и чем дольше оба говорили, тем больше горячились и в пылу спора высказывали взгляды гораздо более крайние, чем каких действительно придерживались.
– Вся теперешняя молодежь тупа и недоразвита! – кричал иногда Достоевский. – Для них всех смазные сапоги дороже Пушкина!
– Пушкин действительно устарел для нашего времени, – спокойно замечала сестра, зная, что ничем его нельзя так разбесить, как неуважительным отношением к Пушкину.
Достоевский, вне себя от гнева, брал иногда шляпу и уходил, торжественно объявляя, что с нигилисткой спорить бесполезно и что ноги его больше у нас не будет. Но завтра он, разумеется, приходил опять, как ни в чем не бывало».
Все было налицо – и раздражение против того, кто мог являться потенциальным женихом, и проявление ревности. Но даже дерзости не приводили к разрыву отношений. Словно незримая нить связывала Федора Михайловича с Анной, вселяя в него надежды. Каковы же были чувства у Анны? Сестра считала, что она охладела к писателю, но тогда почему терпела дерзости и сносила иногда слишком резкие укоры?
Софья Ковалевская отметила перемены: «По мере того как отношения между Достоевским и моей сестрой, по-видимому, портились, моя дружба с ним все возрастала. Я восхищалась им с каждым днем все более и более и совершенно подчинилась его влиянию. Он, разумеется, замечал мое беспредельное поклонение себе, и оно ему было приятно. Постоянно ставил он меня в пример сестре.
Случалось Достоевскому высказать какую-нибудь глубокую мысль или гениальный парадокс, идущий в разрез с рутинной моралью, – сестре вдруг вздумается притвориться непонимающею; у меня глаза горят от восторга – она же нарочно, чтобы позлить его, ответит пошлой, избитой истиной.
– У вас дрянная, ничтожная душонка! – горячился тогда Федор Михайлович, – то ли дело ваша сестра! Она еще ребенок, а как понимает меня! Потому что у нее душа чуткая!
Я вся краснела от удовольствия, и если бы надо было, дала бы себя разрезать на части, чтобы доказать ему, как я его понимаю. В глубине души я была очень довольна, что Достоевский не выказывает теперь к сестре такого восхищения, как в начале их знакомства. Мне самой было очень стыдно этого чувства. Я упрекала себя в нем, как в некотором роде измене против сестры, и, вступая в бессознательную сделку с собственной совестью, старалась особенной ласковостью, услужливостью искупить этот мой тайный грех перед нею. Но угрызения совести все же не мешали мне чувствовать невольное ликованье каждый раз, когда Анюта и Достоевский ссорились.
Федор Михайлович называл меня своим другом, и я пренаивно верила, что стою ближе к нему, чем старшая сестра, и лучше его понимаю. Даже наружность мою он восхвалял в ущерб Анютиной.
– Вы воображаете себе, что очень хороши, – говорил он сестре. – А ведь сестрица-то ваша будет со временем куда лучше вас! У нее и лицо выразительнее, и глаза цыганские! А вы смазливенькая немочка, вот вы кто!
Анюта презрительно ухмылялась; я же с восторгом впивала в себя эти неслыханные дотоле похвалы моей красоте.
– А ведь, может быть, это и правда, – говорила я себе с замиранием сердца, и меня даже пресерьезно начинала беспокоить мысль, как бы не обиделась сестра тем предпочтением, которое оказывает мне Достоевский…»
Анна Васильевна, несмотря на ссоры, которые, впрочем, ограничивались литературой и философией, очень ценила и уважала Достоевского. Возможно, ей очень льстило, что такой человек с интересом беседует с ней, провинциалкой. Они расходились во взглядах на многие вопросы современности. Опять получилось так, что Достоевский, переболевший революцией, разговаривал с убежденной революционеркой.
Но что же чувства? Как развивались они у Достоевского? Как могла в глубине души реагировать на его внимание Анна?
А между тем развязка приближалась. Достоевскому нравилось, как Софья играла на фортепьяно, даже привела в восторг одна пьеса. И вот однажды, незадолго до отъезда, когда Достоевский пришел в гости, она решила сыграть эту пьесу, перед этим значительно улучшив исполнительское свое мастерство.
